— Ничего, продолжайте. Страниц в моем блокноте еще много.

Но то ли все-таки из-за Аркадия, то ли потому, что все главное было уже сказано, разговор принял другое направление.

Сегодня многие смотрели по телевидению выступления московских поэтов. Костя Зайкин сокрушенно пожаловался:

— Черт его знает. Может, я глуп, ребята, но многие стихи, честное слово, не понял.

Кто-то из ребят с ехидцей тут же ответил:

— В излишних умственных способностях тебя, конечно, не заподозришь. Это факт общеизвестный. Но что касается некоторых сегодняшних шедевров, можешь быть спокоен — не понял их не только ты.

Костя, не обратив внимания на колкость, продолжал:

— Помните, один мрачный лохматый парень, вроде нашего Хомякова, прочитал: иссиня-черные линии, спиралью вилась пурга, цвели вызывающе лилии и пахли асфальтом луга… Каково?

— А почему это вас удивляет? Поэт так видит жизнь, такое у него художественное восприятие окружающего мира. Не обязан же он писать о том, что дважды два — четыре. Это и без него все знают. — Удальцов говорил без тени улыбки, и было непонятно, шутит он или говорит всерьез.

Зайкин нетерпеливо махнул рукой:

— Неужели весь этот набор слов ты принимаешь за поэзию?

— Я не знаток поэзии, но мне выступления понравились. Все от сердца, искренне.

Горячо заговорила Катя Завьялова:

— Там одна девушка читала. Чудесные стихи.

В настоящем грядущим живешь

Налегке, как на временной даче.

Все о чем-то мечтаешь и ждешь,

Веришь: в будущем будет иначе.

Только время так долго не ждет.

Всем известно, что жизнь быстротечна.

И грядущее тоже пройдет,

Лишь одно ожидание вечно…

Зайкин с усмешкой заметил:

— Смотрите, даже наизусть запомнила. Ладно, тебе, Катя, эту восторженность мы, так и быть, простим. Из уважения к романтической, мечтательной натуре.

Катя сердито ответила:

— Моя натура тебя, товарищ Зайкин, между прочим, совершенно не касается. А стихи… так их надо слушать, не загибая пальцы, — это, мол, хорошо, это средне, это плохо. Сердцем их надо слушать, сердцем. А у некоторых, скажем прямо, так не получается.

Зарубин промолвил:

— Катя, что же ты так обиделась?

— Ничуть я не обиделась. Хорошие же стихи. И натура моя тут ни при чем.

Быстров долго слушал, не вмешиваясь. Потом сказал:

— По-моему, некоторые из вас очень уж категоричны. Я тоже видел эту передачу. Согласен, далеко не все стихи были шедеврами. Немало было заумного. Но ведь это молодые поэты, ваши сверстники, и они тоже свои пути ищут. Может, пригласить их к нам?

Кто-то усомнился:

— Как же, вытащишь их!

Ему возразил Зайкин:

— Вот это уж ты зря. Стихи они пишут не всегда удачные и, по-моему, даже больше неудачные, но встречаться с читателями любят.

Удальцов загорелся:

— Правильно, давайте потревожим их там, на Олимпе. И еще художников бы пригласить.

— За это берусь я.

Это был голос Валерия Хомякова, который только что подошел и стоял чуть в сторонке в окружении своих верных сподвижников с гитарой под мышкой.

— Видите, — проговорил Быстров, обращаясь к Зарубину и Удальцову, — не зря я всегда Снегову говорю: помощников у вас сколько угодно.

Зарубин предложил Хомякову:

— Зайди, Валерий, завтра в комитет. Договоримся, как действовать.

— Ну вот, уже бюрократизм. Зайди в комитет, напиши бумагу. Потом, если что не так, тебе и выговорешник.

Видя, что его шутка не нашла поддержки, Валерий проговорил успокаивающе:

— Ладно, зайду. Надо же получить ценные руководящие указания.

— Алексей Федорович, — начал вдруг Удальцов, — вы ведь недавно из Болгарии. Рассказали бы нам. Страна, говорят, очень интересная.

Быстров, врасплох застигнутый этой просьбой, немного растерялся и спросил:

— А что же вам рассказать? О чем?

Он мысленно перенесся в шумные Кремиковцы, вспомнил солнечную Софию, золотые купола Александра Невского, контуры величественного памятника Советской Армии, строгое здание Софийского университета, парки, скверы, цветники…

— Да что хотите. Вы там на стройке работали?

— Да. Кремиковицкий металлургический комбинат строили.

— И что же, масштабы не меньше наших? — спросил Зайкин.