Он очень ревностно относился к престижу «Химстроя», в его записную книжку были тщательно занесены объемы работ по всем крупнейшим стройкам: по Братской и Усть-Илимской ГЭС, по Орско-Халиловскому комбинату и Ангаро-Усольскому химическому комплексу. И все это — в сравнении с «Химстроем».

Быстров понимающе улыбнулся.

— Ну, может, немного и поменьше, чем наш «Химстрой», но комбинат огромный. — Помолчав, задумчиво продолжал: — К северу от Софии, у подножья горного хребта Стара Планина, прилепилось небольшое село Кремиковцы. Ничем оно не было примечательно, жили скромно, не претендуя на историческую известность. Но оказалось, что отроги гор здесь богаты рудой, и о маленьком селе скоро узнала вся Болгария. Теперь там коксохимический завод, доменные печи, обогатительная фабрика, огромный открытый карьер, теплоцентраль. Целый металлургический комплекс. Болгарские комсомольцы там поработали немало. Комбинат создан руками молодежи. Да и не только этот комбинат. Дунайский комплекс, Марица-вторая…

И опять вопросы, вопросы, вопросы…

Наконец Быстров поднялся.

— Ну, на сегодня, ребята, хватит, а то я до дому не доберусь.

Провожали его к автобусу целой гурьбой. Быстров, обратившись к Виктору, спросил:

— Вы что, Зарубин, приуныли?

Костя Зайкин сразу встрял в разговор и с глубоким вздохом объявил:

— Влюблен он, Алексей Федорович.

— Влюблен? А почему же такой унылый вид? Любовь, как известно, окрыляет.

— Не слушайте вы его, Алексей Федорович, — с досадой отмахнулся Зарубин. — Вы что, Зайкина не знаете? На обратном пути я ему разъясню кое-что.

Костя завопил:

— Вы слышите, ребята? Чур, вместе с Зарубиным не возвращаюсь. И если что со мной стрясется — знайте, это месть бригадира.

Автобус тронулся.

Перебрасываясь шутками, подтрунивая друг над другом, ребята вернулись в поселок.

У «Прометея» было еще людно. Костя притащил сюда свой знаменитый аккордеон, подсунул его Зарубину.

Виктор заиграл одну из своих любимых песен. Она всегда глубоко трогала и волновала его. Несколько голосов подхватили:

Когда умчат тебя составы

За сотни верст, в далекий край.

Не забывай родной заставы,

Своих друзей не забывай…

Потом кто-то затянул другую, а Виктор, улучив момент, выскользнул из круга. Ему хотелось остаться одному. Песня многое напомнила…

Быстров не ошибся, заметив состояние Зарубина. С ним действительно творилось что-то странное. Бывало так, что в самый веселый момент он вдруг внезапно задумывался, замыкался в себе, и растормошить его тогда было уже невозможно. Ребята из бригады пришли к выводу, что у бригадира сердечные неприятности. Однако сам Виктор об этом никогда не говорил, а расспрашивать они не решались. Только Костя Зайкин, который за последнее время все больше привязывался к Виктору, кажется, знал настоящую причину этого настроения бригадира.

Костя старался чаще быть около Виктора, пытался расшевелить его. Вот и сейчас он догнал Зарубина, осторожно дотронулся до плеча:

— Ты, старче, на меня, наверно, обиделся? Извини. Зря я, конечно, Быстрову-то насчет тебя ляпнул.

Виктор успокоил Костю:

— Ничего особенного. Он же понял, что это шутка.

Костя с неприкрытой тревогой в голосе произнес:

— В каждой шутке есть доля правды. Ты, Витя, если что — скажи нам, мы все сделаем, что можем. Ребята за тебя очень переживают.

Виктор нащупал в темноте руку Кости и легонько пожал ее, но ничего не ответил.

Видя, что Виктор не хочет говорить на эту тему, Костя решил хоть немного развеселить его.

— Хочешь, расскажу тебе потрясающую историю? — предложил он.

— Валяй. Только ведь ты врать горазд.

— Это что, всерьез или нарочно?

Зарубин, легонько хлопнув Костю по плечу, усмехнулся:

— Будто сам не знаешь?

Костя очень любил рассказывать «выдающиеся истории» из своей жизни. Тематика их была удивительно разнообразной: и случаи на работе, и охотничьи небылицы, и любовные похождения, которых, по словам Зайкина, было у него множество.

Ребята к рассказам Кости относились недоверчиво, но слушали их тем не менее с интересом: рассказывать он умел. Копировал героев своих историй, подражал их мимике, интонациям.

— Это произошло со мной в Новороссийске. Жил я там некоторое время. Как-то решили мы с ребятами погулять на взморье. Поехали. Ну, искупались, выпили малость. И замешкался я около какой-то палатки. А почему замешкался? Подошла, понимаешь, к этой палатке группа местных ребят и девчат. И одна из них такая, что я просто обомлел. Тоненькая, стройненькая, с целой копной каштановых волос. А глаза — будто вода в нашем Лебяжьем. В общем редкая девчонка. Я так и прирос к месту. Топчусь около, язык отнялся, бормочу что-то невразумительное. Да. Потом осмелел, нашелся. Слово за слово, беседа завязалась у крестьян, как писал Демьян Бедный. Отошли от палатки. Я ей свои восторги про морской пейзаж излагаю, про свою кочующую жизнь забросил пару фраз. Хотелось бы, дескать, эти чудесные края изучить с помощью местных культурных сил. Она ничего, вроде бы даже соглашается пополнить мои краеведческие познания. И тут догоняют нас какие-то парни. Один здоровенный такой верзила берет меня под руку, понимаешь, берет так, что с земли приподнял, показывает кулачище и спрашивает:

— Такое ты нюхал?

— Не приходилось, говорю. И не собираюсь знакомиться с этим предметом. Сказав это, делаю скользящий шаг влево-вперед. И верзила получает молниеносный удар левой снизу. Ну, конечно, он брык на землю. Как сноп от ветра. Его приятели на меня. Что там было…

Но что там было, Зарубину в этот раз услышать не пришлось. Навстречу шли какие-то две девушки.

— Кто это может быть? — озадаченно спросил Костя, вглядываясь в темноту.

— Свои, свои, не бойся, Костя, — проговорил удивительно знакомый голос.