– А откуда ты знаешь, что машина проехала, а потом вернулась? Что одна и та же?

– Пацаны видели. Уже редко кто ездит: купаться холодно.

– Так, на Озеро я поеду сам, а то ещё в драку полезешь.

– Убьют.

– Не убьют. Во-первых, я вооружён. Во-вторых, сейчас позвоню дежурному в район. Так что будет подкрепление.

– Я б мужиков собрал.

– Думаешь, пойдут?.. Барана-то освежевал?

– Нет ещё. Может, надо было оставить на месте?

– Зачем же мясо портить?.. Иди, разбирайся, а то жарко. Я к тебе заеду, со свидетелем побеседую.

Всё оставшееся до темноты время Иван работал. На этот раз нервно, суетливо, хотя и молча, как всегда. Дарья, сочувствуя мужу, наоборот,

23

старалась говорить как можно больше. Не отходили от отца и мальчишки. Юра, который уже понимал, каким трудом достаётся копейка, сам был сильно расстроен. Паша грозился собрать толпу из сверстников, отправиться на Озеро и "включить счётчик" преступникам.

Сначала все вместе разобрались с овечкой. Затем Дарья пошла по знакомым искать, у кого найдётся место в холодильниках для мяса, а Иван снова отправился копать картошку. Шкуру, на которой почти не осталось белого, чистого места, занёс подальше в лес и закопал. Жена предлагала остричь шерсть, но Иван с горечью отрезал:

– Чтоб напоминала?

Впервые семья работала в огороде без шуток и даже препирательств между детьми, кому что делать. Иван не стал уходить в дом, будто там лежал покойник, даже тогда, когда стемнело и комары начали нападать не в одиночку, а целыми бандами. Дарья загнала бычка, овец, корову, подоила её и вернулась помогать мужу. Юра носил картошку в погреб; Паша, выдумав себе какую-то игру, рвал траву не по порядку, а как-то квадратами.

Уже в сумерках явился пожелать "Бог в помочь" дед Степан, муж Егоровны. Дед следил за политикой и потому любил сообщать новости даже в неподходящее время людям, которые больше интересовались своими делами, чем, например, последними дебатами в Госдуме. Между тем тяга к чтению газет и обсуждению того, что там написано, сделалась у Степана Игнатьевича на пенсии главным занятием, и, довольствуясь заслуженным пособием и доходами с небольшого хозяйства, он полагал, что созерцательный образ жизни в его возрасте - это и есть счастье. Правда, он по-прежнему держал лошадь. Однако уже не для того непосильного крестьянского труда, который испокон веку разделяет это животное с русским человеком: просто, доживал свой век дед, доживала и его старая верная помощница.

– Иван, у супруги твоей сегодня праздник, а ты её на огороде мордуешь. Первое сентября! Интеллигенция, не получив ни гроша за прошлый год учёбы, вышла на новый! Вся страна на бабах держится. В образовании кто? Бабы. В медицине кто?.. Почему заводы не работают?.. Там же мужики... Дашка, я тебя утешу.

– Утешь, дед Степан, утешь. Только от Егоровны, смотри, схлопочешь...

24

– Я сурьёзно. Значит, такая информация: в Новосибирске, в каком-то научном заведении, зарплату не дают два года. А в Рязани, на заводе - не помню, что производит - полторась. Где-то ещё - почти два. Иные подают в суд. Но, как сообщили, "никто ещё не осуждён". Вот так. А на одном стеклозаводе, запомнил, три года дают получку по булке хлеба в день, сколько членов семьи. Так что вам ещё грех обижаться.

– Конечно. У нас всего-то восемь месяцев.

– Вот я и говорю. Будет День учителя - чего-нибудь поддадут вам... Да... Я вот вчерась телевизор смотрел до упора. Фильм с эротикой. Знаешь, Иван, притворяются больше. Наш колхозник, только голова к подушке - и всё: до новых трудовых подвигов без задних ног. И вообще, я вам скажу, молодые люди. Одни чехвостят ту власть, другие эту, а я вижу, что была она сучья и есть сучья, и с каждым днём всё паскуднее делается. Извиняюсь у дам. Даш, чего Иван воду в рот набрал? Случилось что?

Дарья кратко рассказала, и дед Степан, заметно растерявшись, вздохнул:

– Да-а, а мать меня, помню, всё вразумляла: "Кто живёт тихо, тот не увидит лиха..." Когда я молодым дурнеем шатался с гармошкой... Выходит, не так...

И старик, потеряв своё весело-ироничное настроение, ушёл, очевидно, не умея сочувствовать.

Прошло около часа. Словно жалея работающих на огородах крестьян, со стороны Озера надвинулся густой сумрак. Убрались куда-то под листья комары, напуганные свежим ветром-полуночником, стихли крики во дворах, уснул лес. Земля, оставляя где-то далеко за спиной вечернюю зарю, быстро переходила из явного мира в ночной.

Когда совсем стемнело и все ушли в дом, Иван принялся варить свиньям и подметать двор. Прошёл ещё час. Наконец, и делать ничего уже нельзя было: воцарилась кромешная темень без звёзд, без луны. Он присел у печки и, глядя на догоравшие поленья, задумался. В руке был зажат кусок чёрного хлеба, который он взял со стола, зайдя на секунду в дом. Взял незаметно от жены, чтоб не обидеть: ужин стоял в кастрюле, обмотанной для сохранения тепла полотенцем. Ждал его.

Иван укусил, стал медленно жевать. От голода, до сих пор почти не

25

ощущаемого, грубый и несвежий хлеб показался очень вкусным. Подумалось, что вот так, неторопко, ели в войну: откусывая немного, не спешили глотать, ожидая, когда всё само растает во рту... Взвинченные неприятностями мысли вернулись к обыденному: "Даша уже и к урокам приготовилась, значит, поздно. Хватит сидеть здесь, пора идти. Вот немного догорит, чтоб не раздуло..."

Впервые за день тело получило отдых, и Иван сразу почувствовал, как гудит спина. Спокойного сна теперь не жди. Впрочем, и без спины... И опять болит левый бок. Зарекался не носить слишком тяжёлое, да хотелось поскорее убрать последнюю выкопанную картошку, вот и насыпал в мешки по пять вёдер.