Которому Неа запретил даже говорить о музыке, потому что призрак близнеца душил ему горло и перекрывал кислород.

Он хотел освободиться от этого, но стоило ему только подумать так, как внутри всё леденело и грудь словно бы сковывали в стальных объятиях.

Неа не мог освободиться.

Это было его крестом. Его виной. Его наказанием. Его искуплением.

Уолкер тяжело вздохнул и, посмотрев на отстранённо наблюдавшего за небом Тики, тихо просипел:

— Адам устроил аварию десять лет назад, после которой мы и сбежали.

Мужчина долго молчал в ответ. Не двинулся, не вздохнул, не издал ни звука. И Неа казалось, время просто замерзло в окружении их скамейки, было тихо и пусто — в парке по выходным почему-то мало кто ошивался. И это псевдо-спокойствие… оно давило на него, душило его, убивало.

Ну скажи что-нибудь. Пожалуйста.

— Прости, — наконец тихо выдохнул Микк, и Уолкер дернулся, резко поворачивая к нему голову и до боли сжимая руки в кулаки.

Так не должно было быть. Это не Тики должен был извиняться. Это он, Неа, обязан попросить у него прощения за своих призраков. И за то, что все это время — за все время их знакомства — постоянно ужасно хотел назвать его Маной.

Они были разными. Совершенно разными. Мана был мягче, теплее, ближе.

Тики был жестким, далеким, скептичным. С ним было спокойно, он был своим, он был достоин доверия побольше многих других друзей Неа, но Уолкер… Он не мог… не мог сказать ему… что?

«Я с тобой подружился сначала, потому что ты был похож на моего брата-близнеца, который разбился».

Так, что ли? Это же бред.

Хотя больше это всё же оскорбление.

Потому что Мана душил Неа своими мягкими пальцами и обдавал трупным дыханием всякий раз, когда Уолкер мечтал наконец отпустить его.

— Тебе не за что извиняться, — всё же выдавил из себя мужчина, прикрыв глаза и ругая себя за слабость. За трусость.

За нежелание расставаться с собственным призраком.

Тики взглянул на него золотыми глазами (у Маны были почти такие же, только в них рыжей осени пряталось больше) и ободряюще улыбнулся, несильно стукнув кулаком в плечо.

— Да ладно тебе, Неа, мы же друзья, — уверенно проговорил он, и Уолкер, закусив губу, проклиная себя и свою слабость, улыбнулся в ответ.

— Конечно.

Холодные пальцы Маны сдавливали ему горло.

Неа предпочитал не обращать на это внимания.

***

Аллен возился на кухне с такояки, когда дверь хлопнула, и в квартиру ввалился Неа. Юноша прикусил губу, стоило только брату зашуршать обувью нарочито громко, показывая, что он пришел, и неслышно вздохнул.

На самом деле он просто ненавидел это. И эту свою скрытность, и это идиотское молчание, и несмелость Неа… Но больше всего — Адама, из-за которого все и произошло.

По-честному говоря, Аллен очень хотел, чтобы между ним и братом все было как прежде — как в детстве, когда Неа вечно провоцировал его на какие-то сомнительные комнатные авантюры (потому что младший Уолкер был еще мал, и никто не хотел, чтобы он поранился), а Мана — останавливал их обоих. Но слишком… слишком многое теперь стояло между ними.

Аллен был слишком похож на своего отца — и слишком любил погибшего брата, чтобы предать забвению свою мечту быть таким же потрясающим музыкантом, как он. А Неа… Неа слишком сильно держался за прошлое в виде Маны, и еще неизвестно, кто из них больше тосковал по доброму парню с мягкой улыбкой и музыкальными пальцами.

Брат прошаркал тапками по коридору и остановился на пороге на кухню, как будто дальше — барьер. Только что носом подозрительно поводил, словно искал какой-то подвох в происходящем.

А подвоха не было. Аллен просто готовил эти его чертовы такояки, потому что хотел извиниться, но словами этого сделать просто не мог. И обнять… Обнять Неа — тоже не мог.

Не знал, почему.

Линали сегодня на него ругалась. Говорила, он слишком черств и слеп, чтобы видеть, как брат страдает от его молчания, и с этим надо что-то наконец сделать. И Аллен был согласен с ней, но только что сделать — не знал. Потому что у него были причины поступать так, как поступает — они всегда были, еще когда он полез в эту чертову машину к братьям, надеясь, что Адам узнает про то, что они втроем едут на этот чертов концерт, и не станет приводить в исполнение свой приговор.

Приговор и Мане, и Неа.

Но… не сбылось.

И теперь Аллен готовил любимое блюдо брата, чтобы извиниться перед ним хоть так, потому что больше никак не мог.

Потому что должен был вести себя так, как ведёт.

Да, по-свински. Да, эгоистично. Да, разрущающе для них обоих. Но он должен был. Иначе могло случиться непоправимое.

А так… так хоть один из них в безопасности.

Аллен сглотнул, облизнувшись, но обернуться к брату так заставить себя и не смог, потому что боялся увидеть на его лице злость, раздражение или неприязнь. Неа мог устать. Конечно же, Неа уже устал. От вечных пряток, от вечной нужды бороться, от своей же депрессии и нависшего над ним призрака Маны, от такого непутёвого младшего брата.