четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

– Это сплошное безумие. Он даже не может дойти до своей машины без какого–то

фотографа, который будет впихивать ему в лицо камеру или микрофон.

Солнышко остановилась и посмотрела на меня, и я сразу же понял, о чем она

волновалась. Это было написано на ее встревоженном лице. Это было самое лучшее в Зигги и

Солнышко – они никогда не скрывали ничего от своих детей. Они были открыты и честны во

всем, что думали и чувствовали, и это было желанное облегчение, учитывая, что

большинство людей ходили на носочках вокруг сложного дерьма.

– Ты…уверен, что для тебя это нормально? Быть с тем, чья жизнь находилась под

таким большим вниманием?

– Да, я говорил…

– Я помню, что ты говорил мне, Мечта, – сказала она, и морщинка исказила ее лоб. –

Но ты действительно задумывался об этом? Эйс – чудесный, дорогой. Мы не хотим сказать,

что это не так. Мы с Зигги просто хотим быть уверенными, что ты подумал обо…всем.

– Обо всем, например о Бренде?

Солнышко опустила глаза в пол.

– Ну, да. Эта… – она замолчала, а затем выдохнула перед тем, как впиться в меня

своим взглядом. – Эта та информация, над которой голодные стервятники будут пировать. Те

стервятники, которые уже копаются в твоем прошлом.

Я понимал, что она права. Когда Эйс уехал в тот день на ланч со своими родителями в

«The Vine», первым вопросом, который всплыл, был касаемо моего детства в приемной

семье, и я понимал, что это только вопрос времени, перед тем как они копнут глубже.

– Я знаю. Я хочу поговорить с ним об этом, пока мы здесь. Это одна из причин, по

которой я решил, что это лучшее место, куда нужно приехать. Чтобы он увидел, где я по–

настоящему вырос. Именно поэтому, я расскажу ему всю это фигню, что была раньше, здесь

и все не покажется таким плохим.

Черт возьми, кого я смешил? Не важно, что я сделаю или покажу Эйсу, ничего не

заменит шока, когда он услышит, что я ему расскажу.

– Ох, милый, – сказала Солнышко, прижимая мою руку к своему боку. – Ты же не

волнуешься из–за его реакции, да? Этот мужчина смотрит на тебя, будто ты прекраснее всех

на свете.

– Естественно, я волнуюсь. Не потому что не доверяю ему, а потому что не хочу,

чтобы он смотрел на меня иначе. Я не хочу, чтобы это «прекраснее всех» выражение куда–то

исчезло.

– Ты ничего не можешь изменить со своим прошлым, Мечта. Он примет тебя таким,

какой ты есть, или просто не достоин тебя.

– Я знаю это. Хорошо. Я расскажу ему.

– Хороший мальчик.

– И что насчет Бренды? Никаких больше звонков? Неожиданных визитов?

– Ни звука, и если она понимает, что хорошо для нее, то будет держаться подальше.

– Или Зигги закопает ее на заднем дворе?

Солнышко скорчила рожицу.

– Это один из вариантов. Но не волнуйся на ее счет

– Попытаюсь, – я провел рукой по своим волосам и шумно выдохнул, всматриваясь в

новую, отстроенную беседку, украшенную пышными, виноградными лозами,

перемежающимися пухлым, фиолетовым мускатным виноградом, который закручивался по

шпалере. – Она потрясающая, Солнышко. Мне нравится, что он посадил розовые кусты

вокруг нее.

– Все как мы любим, видишь? – она подошла к ним и указала на тот, что справа от

выхода и пошла по кругу. – «Джипси Сью» для Зигги, «Эйприл Мун» для меня, «Эрс Сонг»

для Леннона и «Нью Даун» для моей Мечты.

Проходя мимо кустов, я улыбался ей, а затем наклонился, чтобы каждую понюхать.

Это напомнило мне о первой встрече с Солнышком. Когда дама из службы защиты детей

припарковалась на их подъездной дорожке, она стояла на улице, занятая посадкой куста

«Нью Даун» к моему приезду, и когда она обняла меня, она пахла сладостью и землей, так

же, как и сейчас. А меня никогда не обнимали до того момента, и я даже понятия не имел, что

упускал. Как были важны и необходимы прикосновения другого человека. Я почувствовал

это в первый же день с Зигги и Солнышком, и только один человек, который так же влиял на

меня, в данный момент садил тыкву на заднем дворе моих родителей.