Пригасила улыбку. Спросила требовательно-шаловливо:

— Почему только одно?

— Остальные пусть дозревают.

— Жаден ты, сероглазый! — Прикусила зелёное яблоко и старалась изо всех сил не морщиться, кусая.

— Не жаден — умён.

— Гляди-ко! — опустила руку с яблоком. — Умён!

— Умён, матушка! Свет клином не сошёлся... Поминай как звали лихом!..

Она закатилась звонко, бросила в траву яблоко, побежала. Он побежал за ней, догоняя.

Когда она ушла отдохнуть после обеда, он просил её вечером прийти к нему в кабинет.

Она немного припозднилась. Когда вошла, он сидел за столом.

— Как я рад, Анна! — подался к ней. — Не шутя рад. Посмотри, сколько бумаг, сколько дел. Как давно я не был дома. Ты сядь вот здесь, на канапе. Здесь тебе будет удобно. Так мы будем проводить вечера, вдвоём, занимаясь делами... Ежели, конечно, не будет приёма или бала... Тебе хочется танцевать? Скоро ты познакомишься с местной знатью. Здесь есть милые люди. Потом мы отправимся в гости. В Берлин, например. Замечательный город!.. — Он вышел из-за стола и сел рядом с нею, взял её за руку. — Аннушка! Я верю... когда-нибудь... Москва... Петербург...

— Не будем об этом, Фридрих, — попросила она мягко. — Расскажи мне о своих делах. Что Шлезвиг?

— Родная моя! Как ты права! Тысячу раз права! Шлезвиг! Шлезвиг — вот самое больное! Ты знаешь, датчане хотят, чтобы я продал им Шлезвиг, моё владение! Продал!

— Как это? — Анна уютно устроилась с ногами на канапе, спрятала нежные руки в рукава мягкого бархатного халатика — милая умная жёнушка...

— Вот! — Герцог приподнял бумажный лист. — Они предлагают миллион! Они дёшево ценят мою честь и мой долг перед моими владениями!..

Анна размышляла. Да, теперь она увидела многие свои ошибки. Конечно, можно оправдать себя своей же юностью, неопытностью. Но в политике, в борьбе за власть нельзя ошибаться и смешно оправдываться! Прежде она вовсе не думала о делах своего супруга. И выходит, что напрасно. Ах, мадам д’ Онуа была права! Анна должна была воспользоваться этой самой «возрастающей любовью» герцога, должна была понять, что такое Шлезвиг, и что Шлезвиг можно, возможно попросту продать... Анна должна была уговорить мужа... Тогда были бы деньги... Как хорошо было бы! У неё были бы деньги, а для виду она продолжала бы канючить, выпрашивать у господ сенаторов и «верховников» своё приданое... Или всё это — пустые мечтания? И Фридрих никогда не согласился бы отказаться от своих прав на Шлезвиг? Даже ради неё!..

— И давно тебе предлагают деньги? — кинула вскользь. Повернула головку, тёмные волосы рассыпались по плечикам... Засмотрелся невольно. Заметила, как засмотрелся. Всё приходит поздно. Прежде она совсем не понимала, как возможно, как надобно и следует воздействовать своей красотой... Или ещё не поздно?..

Он не сразу понял её вопрос.

— Давно ли? Я только взялся разбирать бумаги. И ведь всё едино — давно ли, недавно ли! Нам с тобой отвратительны подобные предложения, мы никогда не примем…

— Милый, милый... Не горячись. Не надо тратить столько сил на вопросы уже заранее решённые. От наших прав на Шлезвиг, на наш с тобою Шлезвиг, мы никогда не отступимся...

— Как ты права!..

— Поговорим о другом. Ты намереваешься писать в Россию?

«Шлезвиг, — думала Анна. — Нет, невозможно было бы продать Шлезвиг и чтобы не узнали об этом... кто? Меншиков, Остерман — все!.. Ведь это не браслет и не штука материи... Нет, не было бы легко. И что ты себе всё воображаешь лёгкие пути?! Легко не будет!..»

— О чём я должен писать, милая?

«Иногда он кажется мне полным дураком. Но как покорно он спрашивает! И я ведь люблю его, туг уж ничего не поделаешь!»

— Прежде всего о наших деньгах, Фридрих. Моё приданое, и всё, что следует получить по завещанию матушки; я не собираюсь дарить всё это Меншикову. Но, разумеется, не будем требовать всё сразу. Для начала — шестьдесят тысяч...

— И нам их выплатят? — Он улыбался ей, как маленькой девочке, предлагающей занятную игру.

— Пусть знают, что мы не отказываемся от наших денег. Но гораздо важнее другое...

— Что же?

— И ты не догадываешься! Конечно, судьба Франца Матвеевича!..

— Нет, нет, не полагай меня бессердечным! Я понимаю. Мне бесконечно жаль... Но мы ведь ничем не можем...

— Я хочу, чтобы ты просил об облегчении его участи. Я знаю, что мои просьбы об этом не будут иметь цены в России. Писать об этом должен ты! Возможно ведь заменить ссылку в Сибирь высылкой за пределы Российского государства; я знаю, это возможно!