Шрифт:
Были гости — сёстры покойного епископа Любекского — Амалия и Элизабета с супругом, принцем Ангальт-Цербстского дома, губернатором Прусской Померании. Анна шепнула Маврушке, что сёстры очень похожи на брата.
— Не забудь написать цесаревне!
Говорили о Фридрихе II Прусском [19] — «король-философ», «оригинал!», «великий государь».
После обеда как-то легко учинились танцы. Составились пары попросту, без церемоний. Музыканты герцога играли.
19
Говорили о Фридрихе II Прусском... — Фридрих II Прусский (1712 — 1786) — король Пруссии о 1740 г., выдающийся военный и политический деятель; провёл ряд либеральных реформ, способствовавших развитию торговли и промышленности; полководец-реформатор. Анна Петровна и её собеседники, пожалуй, рановато начали о нем говорить; но позднее Фридрих II сыграет роковую роль в жизни (и смерти) сына Анны Петровны, императора Петра III.
Сначала весело танцевали в большой зале. Анна вспомнила изобретённую отцом весёлую цепочку танцующих. Тотчас такую цепочку составила, и, держась за руки, пробежали со смехом по коридорам, влетели почему-то на поварню — в огромное помещение с кирпичным полом и сводчатым потолком — и танцевали там. Все были молоды, все чего-то ждали от жизни дальнейшей. Герцог был счастлив видеть супругу оживлённой.
За ужином дамы обсуждали серьёзно, какие мушки предпочтительнее — тафтяные или бархатные. Принцесса Элизабета говорила о новейших парижских — в виде крохотных золотистых звёздочек и алых сердечек. Разговор естественным образом перешёл на туалеты. Анна предложила гостьям посмотреть материи и шубы из России — «память о матушке».
Вновь раскрыли известный сундук. Элизабета дивилась добротности затканных золотом и серебром материй...
— Турский бархат... кизильбашский бархат... травчатый аксамит... — кидала Анна русские названия тканей — нарочито небрежно. Её руки также наслаждались этим сочетанием добротным жёсткости и мягкости, выпуклости и блистания...
Принцесса Элизабета осторожно, обеими руками, взяла соболью шубу, ту самую, где было зашито завещание, но сейчас-то никто бы уже и не догадался, что оно в шубе зашито было...
Анна кликнула служанку. Шубу изящно накинули поверх шёлкового платья гостьи.
— Русский мех! — произнесла Элизабета, чувствуя нежное, жаркое и душистое, приятно тяжёлое...
Анна снова склонилась над сундуком, но вдруг слабо вскрикнула и оперлась ладонью о стену.
— Голова закружилась! Пройдёт... Прошло!..
Принцесса Элизабета внимательно посмотрела на молодую герцогиню...
Вечер прошёл за картами, засиделись допоздна. Анна сама удивлялась, как пристрастилась последнее время к подобному времяпрепровождению. Более всего увлекала самая простая и знаменитая игра — фараон, уже прославленный Парижем Это простое метание карт, где всё решало не какое-то там искусство, умение, а всего лишь таинственная судьба; это — простое и бездумное — вдруг сделалось необыкновенно увлекательно для Анны. Уж неделю не раскрывала едва начатого Фенелонова «Телемака» [20] . Ежевечерне давала себе слово хотя бы час провести за чтением и ежевечерне же сидела за картами. А в России ведь и вовсе не игрывала, и покойный государь карты недолюбливал, шахматы и шашки предпочитал...
20
...Фенелонова «Телемака»... — В своём романе «Приключения Телемака» французский писатель и религиозный деятель Франсуа Фенелон (1651 — 1715) описывает различные государственные устройства, отдавая предпочтение «просвещённой монархии».
...Если бы, тогда ещё, кто-нибудь сумел предположить, что принцесса София-Августа, дочь принца Ангальт-Цербстского, сделается женою сына герцога Шлезвиг-Гольштайн-Готторпского, если бы кто-нибудь, тогда ещё, сумел бы подобное предположить, это не было бы такое уж удивительное предположение. Но предположить, чтобы эта самая принцесса София-Августа превратилась, чтобы она сделалась... Нет, невероятно!..
Доктор и повивальная бабка заключили о беременности молодой герцогини. Анна уже столько успела передумать об этом, когда этого ещё не было, что теперь, когда это наконец произошло, чувствовала даже и не удовлетворение, а лишь усталость и странное равнодушие.
Но постепенно ребёнок занимал всё более места в её теле и в её сознании. Все её прежние надежды, намерения, планы — всё было умственное, головное, требовало многих усилий для претворения в жизнь действительную; а этот растущий в ней младенец, он уже начал свою реальную жизнь; быть может, он и не обещал впереди ничего особо удивительного, зато уже сейчас он был живым, уже шевелящимся существом, а не прекраснодушною выдумкой или обречённым на неисполнение прожектом...
В Киле ждали его появления на свет. В России о нём с радостию думала его юная тётка Елизавет Петровна. Других его российских родственников отнюдь не радовало его рождение, как, впрочем, не радовались и в Стокгольме, и в Копенгагене — лишний наследник, лишние хлопоты...
Двадцать шестого октября 1727 года Мавра Шепелева отписывала в Санкт-Петербург:
«Всемилостивейшая государыня цесаревна Элизабет Петровна!
Данашу я Вашему высочеству, что Их высочество, слава Богу, в добром здоровье. Ещё ш уведомились мы, что Ваша высочество веселитися, и желаем мы, чтоб Вашему высочеству боле веселья иметь, а печал николи бы боле не иметь. Ещё ш данашу, что Ваша сестрица всо готовит, а именно: чепчики и пелонки, и уж по всякой день варошитца у ней в брухе Ваш будущей племянник, или племянница, и комнаты уж готовы. Инова Вашему высочеству писать за скоростию не имею, точию остаюсь Вашева высочества верная раба.
Мавра Шепелева».
Наконец, вскоре после полудня...
«...ein Kr"aftiger knаbе...»
— Этот крепкий парень, этот молодец ещё отомстит за нас! — восклицал герцог...
Наконец-то миновали мучительные часы родов, когда он в полнейшем ужасе мчался по лестнице — в башню — и тотчас — вниз — во двор, на конюшню. И готов был застрелиться или заколоться, если что-то случится с ней!..