Шрифт:
И тут пошло-покатилось. Что ни утро — трубят в рога, собак ведут.
А просторы подмосковные хороши. Это не северные болота, нет! Здесь весной — кружевная зелень, летом — приятная прохлада, зимой — гладь бескрайняя — скачи что есть мочи!
Раскидывали, ставили роскошные палатки — на отдых — пили, ели.
Андрей Иванович в подобных увеселениях не участвовал. Нет уж, на что ему это безмозглое буйство? Он лучше спрячется за пёстрою ширмой, над которой прыгают эти куколки, мнящие себя Бог весть какими важными, а он спрячется и подёргает за ниточки, как ловкий кукольник. В детстве он видывал такие кукольные представления, когда над ширмой кривлялся мошенник Кашперле в красном колпачке с бубенчиками, здесь такую куклу «Петрушкой» зовут... Петрушка... юный император...
Но последствия этого Остерманова дёрганья за ниточки начали скоро проявляться. Несколько раз ездил он к самому Алексею Григорьевичу Долгорукову, изъявил почтение. Долгоруковы теперь у самого трона стояли, совсем как прежде — Меншиков. Но, быть может, положение их было прочнее и опасаться их следовало поболее? Ведь за Александром Даниловичем никто не стоял, кроме него самого с его энергией и честолюбием. Зарвался он, вот и сорвался. А Долгоруковы были старый русский род, много их было. Вот и в Верховном тайном совете уже имелось не то пятеро, не то шестеро Долгоруковых... Впрочем, а что он такое — Верховный тайный совет? Поди разбери, кто правит доподлинно? А чего разбирать! Правит молодой Ваня, Иван Долгоруков, ему — всё! Уж его по всей Москве «гостем досадным и страшным» [24] кличут...
24
...«гостем досадным и страшным»... — называет молодого Ивана Долгорукова Феофан Прокопович.
Но Андрей Иванович явился тихо-смирно к Долгорукову на поклон. Побеседовали тишком, выпили по рюмке, закусили...
И — совсем немного времени миновало, а цесаревне через Маврушку Шепелеву попала новёшенькая фарфоровая табакерка. Лизета не столько до табаку, сколько до табакерок охотница была. Сорок тысяч рублей в год она получала от имений своих, да из казны государственной отпускалось ей. Но такая транжирка! Всё-то у неё нехватки! На одни платья да табакерки сколько изводила! А неряха! Девки-прислуга теснятся в коморке вонючей, спальня днями не метена, а она и не прикажет ничего. Ей лишь бы одеколоном обтереться, нафуфыриться и — хвост кверху! Андрей Иванович с ужасом о её таком неряшестве слушал. Да у него дома!.. Но кто бы ей стал указывать? Ей только потакали.
И вот, стало быть, новёшенькая табакерка. И на крышке — нежными красками — портрет.
Маврушка не замедлила табакерочку представить цесаревне. Лизета загорелась:
— Откуда? Где достала?
— Алексей Григорьевич подарить изволил.
— Долгоруков-старший! Тебе? Зачем? Гляди, Маврушка! У него губа не дура, а жена стара да хвора... — Мысли цесаревны заработали в самом привычном, любимом направлении. — Дай-ка гляну!
И воззрилась на портрет.
В светлом нежном сиянии улыбался прекрасный принц, и наряженный по самой последней моде — алый кафтан с пуговками золотыми...
— Маврушка, кто? — выдохнула.
Но и Мавра не знала. И цесаревна тотчас велела ей всё о красавце вызнать.
Вызнать оказалось проще пареной репы. И уже на следующий день Маврушка рапортовала, что писаный красавец с табакерки — известный щёголь и незаконный сын Августа Польского Мориц Саксонский. И толкуют, ладится в Москву, к государю.
— Это любопытно. Зачем же?
— Они претензии имеют на герцогство Курляндское...
— Погоди! Это какое же герцогство Курляндское? Анны Иоанновны, кузины, владение по супругу?
— Оно!
— И что же?
— Ладится в Москву.
— А это мысль, Маврушка! Он женат?
— Сказывали, нет.
— Это мысль! Герцогство Курляндское — в приданое за мной! Кузине безобразной — по носу щелчок!
— И Париж-парадиз — наш! — подхватила Маврушка. — Сказывали ещё, на весь Париж он красавец! Фурор!
Лизета облизнулась. Ребяческие ласки юного Петра уже ей поднадоели порядком. Такого красавца — да в мужья! И Париж!.. А каков красавец! Бишоф-покойник таким не был...
Князь Алексей Григорьевич расплачивался с Маврой.
— И вы знайте, я — для Их высочества, к Их выгоде. Ежели бы против Их выгоды, я бы — никогда, ни за что! Ведайте!
Он отсчитал ей червонцы.
— Ведаю, вострушка, ведаю, ты слуга верная, друг нелицемерный. Мне бы такого дружка! — потянулся ущипнуть её за щёчку, но она увернулась.
— Нет уж, простите душевно, Алексей Григорьевич, никак нельзя!
— Нельзя? А когда же будет можно?
— Где мне, простой душе, узнать!
— А вот когда новая-то Катерина Алексеевна, дочка моя, — понизил голос, — когда она — об руку с императором! Тогда что ответишь?
— Тогда, Алексей Григорьевич, пусть Ваша супруга ответствует!
И унеслась, улетела.
Но, конечно, об этом разговоре — цесаревне — молчок! Планы Долгоруковых ни для кого не были секретом, и для Елизавет Петровны не были секретом, но именно сейчас не стоило о них напоминать. Цесаревна упряма. Поди напомни ей, что другую ладят на трон! Что вздумает Лизета? Нет уж, от греха подалее.