— Ах нет! В том-то и вся острота, что освобождённый преступник — простой мужик, убийца из ревности!

— Сказка! Неимоверно!

— Однако в кого же он влюблён?

— В малютку Шереметеву. И говорят, с полной взаимностью. Такая любовь! Скоро о них начнут складывать поэмы!

— Я рада...

— Не вижу особой радости на твоём личике.

— Но ты же знаешь, я не люблю открытого смеха во весь рот. Я не Лизета!

Дашенька скорчила гримаску.

— Я могу тебя утешить лишь одним, Натали. И мне остаётся лишь завидовать чужой взаимной любви. И не знаю, сколько ещё времени это продлится! А всё же... позволь тебе сказать: ты завидуешь напрасно.

— Если ты хочешь снова попытаться и пересказать мне чей бы то ни было комплимент, ты стараешься зря. Я не отвечу никому. Этот омут разврата не затянет меня. А кстати, кто же сравнивал меня с розой?

— Но, Натали, а как же омут разврата?

— Я просто желаю знать, кого мне надо особенно остерегаться. Вот и всё!

— Хорошо, я не стану мучить тебя. Это испанский посланник де Лириа.

— И кому он это говорил?

— Кому? Всем! Волконской-старой, и Волконской-молодой, и обеим Голицыным... Все слышали. Но тебе не следует опасаться. У него самые честные намерения.

— Ты снова шутишь...

— Нет, это всё то же положение, когда знают решительно все, кроме той, кого это касается, то есть кроме тебя.

— И чего я не знаю на этот раз?

— Сватовства к тебе испанского принца!

— Боже мой!

— Натали! Тебе дурно? Прости меня! Я напугала тебя?

— Нет, нет, со мной всё хорошо. Но я должна... я хочу сказать тебе... Я знаю. Герцог де Лириа имел со мною конфиденциальную беседу. Более того, у меня есть портрет принца.

— И ты молчишь! И ты ничего не говоришь мне, своему лучшему другу!

— Ты вправе сердиться. Но... это было так неожиданно... Я не могла об этом говорить. Даже тебе. И теперь я прошу тебя: это надо покамест держать в полной тайне...

— Но как бы я желала увидеть портрет! В кого же влюблена моя серьёзная Натали?

— Влюблена? В портрет? Я могла бы сейчас отшутиться, но, должно быть, моя серьёзность и погубит меня. Да, ты права, именно влюблена. И если ты хочешь увидеть его — смотри!

Глаза Дашеньки, яркие от природы, заблестели ещё ярче. Наташа скользнула тонкими пальчиками в кружева, обрамлявшие четырёхугольный, чуть скошенный с изяществом вырез платья. Явился медальон на тонкой цепочке. Наташа не выпускала его из рук. Дашенька разглядывала изображённого юношу.

Прелестной грузинке он показался слишком бледным, и щёки слишком впали, и губы тонки, и волосы... почти белобрысый... Нет, она не могла понять, что нашла в нём Натали...

— Он удивителен, не так ли? — спросила Натали с обычной своей серьёзностью.

— Да, я бы сказала... — Дашенька не находила слов для естественной похвалы. И обрадовалась, когда нашла совсем внезапно. — В нём чувствуется происхождение, истинная знатность, право!

— Ум! Тонкость чувств! Вот что я вижу на этом портрете. — Натали бережно скрыла медальон на прежнем месте. — Утончённый ум и богатство утончённых чувств...

— Ты будешь счастлива, я верю.

— А ты поедешь со мною? В Испанию! Герцог рассказывал мне, там необыкновенно красиво, такие старинные дворцы, фонтаны...

— Как в Петергофе?

— Нет, лучше! — убеждённо возразила Наташа. — В Петергофе всё совсем новое, а там старинное.

— Ты соблазняешь меня. Разумеется, я поеду, если ты не забудешь обо мне...

— Я не забываю друзей, — отозвалась цесаревна тоном спокойного достоинства.

— Я поеду с тобой, как Мавра Шепелева ездила в Киль с Анной Петровной...

— Дашенька! — Наташа посмотрела с укором. — Как ты вспомнила! Покойницу! Зачем? Толкуют, она была несчастна...

— Вот вздор какой! Несчастна она была лишь в одном — ей не досталась императорская корона. А в замужестве она была счастлива. Её Фридрих был ей во всём покорен, как дитя; он исполнял все её желания...

— В этом ли счастье?

— Отчего и не в этом?

— Не знаю... — Цесаревна задумалась.

— А Маврушка писала комичнейшие письма из Киля, — весело продолжала Дашенька. — О, это надобно видеть. Кое-кому Лизета читала эти письма. Ты не поверишь, как смешно! Мне говорили. Но я постараюсь писать менее комично...