— Ты огорчаешь меня, Наташа. И твоя несомненная правота повергает меня в отчаяние. И всё же, всё же... Необходимо найти путь к спасению. Вот послушай меня. Конечно, брак с Морицом Саксонским не состоится, Лизета не уедет. Исправить её невозможно. Однако возможно ведь устроить так, чтобы она совершенно потеряла, совершенно, в полной мере скомпрометировала бы себя. Тогда от неё отвернётся государь. Тогда она как бы уже и не будет принадлежать к царскому семейству, она сделается изгоем, «отрезанным ломтём», как это именуется по-русски...

Цесаревна на мгновение прижала кончики тонких пальцев к вискам, чуть впалым.

— Царское семейство! — Желчь плеснула в её голосе. — Царское семейство! Одна только Анна... Я была ребёнком, я не поняла, а ей ведь возможно было верить... Но эти страшные дочери царя Иоанна, и вдова его, эта неимоверная царица Прасковья... Говорят, она сожгла лицо живому человеку!.. А дочери... Екатерина, герцогиня Мекленбургская, совершенно бесстыдное существо, оставила мужа... И это чудовище герцогиня Курляндская, Анна Иоанновна... И меньшая, Прасковья, соименница матери своей, брак её с этим толстым Мамоновым, её венчали беременную... Куда их всех денешь?

— Но их разврат, по крайней мере, почитается обычным, заурядным. Такова жизнь!

— Но Лизету следует удалить от государя.

— Знает ли он о Морице Саксонском?

— Да.

— И что намеревается предпринять? Что говорит?

— Ты поймёшь. Надобно знать Лизету! Она открыто похваляется в его присутствии, рассказывает направо и налево, что в самом скором времени уже будет в Париже...

— А он?

— Впадает в бешенство, в отчаянье. То ли она из одной только прихоти дразнит его, то ли расчётливо подогревает его страсть...

— Всё, что ты говоришь о ней, несомненно верно. Однако есть в ней и другое. И вот именно это другое и может помешать исполнению моего плана...

— У тебя уже возник план, Дашенька? Дивлюсь остроте твоего ума.

— Не дивись. Всё может провалиться. В Лизете меня пугает вовсе не её распущенность и развращённость, а, напротив, то, что она порою, и даже, на мой взгляд, слишком часто, является в обществе отнюдь не легкомысленною кокеткой, но весьма здравомыслящей особой. Мне приходило на ум, что её легкомыслие — всего лишь маска. Да, она хитра. Я пристально наблюдаю за ней. И знаешь ли, к какому заключению я пришла?

Дашенька уже явно торжествовала и пыталась продлить своё торжество. В улыбке цесаревны проскользнула снисходительность.

— Однако. Каково же твоё глубокомысленное заключение о ней?

— Я заметила её сходство со мной.

Эта простая фраза не могла, разумеется, не произвести впечатления громового удара.

— Что? Что ты сказала?

Цесаревна Наталья Алексеевна была поражена совершенно. Торжество Дарьи было полнейшим.

— Да, она сходна со мной. В одном. Но прежде чем сказать тебе, я спрашиваю: сомневаешься ли ты в моей нравственности?

— Как ты можешь спрашивать такое?!

— Тогда слушай же, слушай. Она, ветреная кокетка, сходна со мною, девушкой достаточно строгих нравственных правил, в одном лишь: обе мы покамест не ведаем любви. Да, да, не удивляйся. Наблюдая за ней, я поняла именно это. Она, должно быть, из одного любопытства, подстёгиваемого несдержанностью, отдалась своему жениху епископу Любекскому. Она отвратительна с твоим братом, но, поверь мне, она не знает любви. Всего лишь порочное любопытство, всего лишь нравственная нестойкость толкают её в мужские объятия. Но она ещё никого не любила. И потому она себя не знает. Я, впрочем, также, но теперь не обо мне речь. Как возможно скомпрометировать её окончательно, навсегда? Это возможно, как мне кажется, через её любовь...

— А если она всего лишь не умеет любить? Если она не ведает любви именно потому, что не умеет любить?

— Прости, но я не могу согласиться с тобой. Любовь обрушится на неё, подобно снежной, бурной лавине, обрушится и погребёт.

Цесаревна слушала в задумчивости. Что-то страшило её.

— Погребёт, — повторила она задумчиво. И снова: — Погребёт...

— Но каким должен быть человек, которого она полюбит, каким он должен быть именно для того, чтобы мы достигли своей цели?

— Признанным красавцем, похожим на государя юного, на этого искателя Курляндии Морица Саксонского... — Улыбка Натальи Алексеевны вновь сделалась слабой, смутной...

— Да, он должен быть очень красив, изумительно, потрясающе красив, нечто наподобие Катеньки Долгоруковой в мужском роде. Но при этом ни в коем случае не мраморная статуя, живой, сильный... И — и это важнее всего — это не должен быть человек общества, являющийся при дворе.

Более того, он должен быть низкого происхождения. Итак, сильный, живой, изумительно красивый, непременно низкого происхождения, и Лизета должна влюбиться в него истинно, со страстью неподдельною. Тогда... тогда её падение будет полным. Она будет вне общества...