– Значит, разводиться надо… – Лера не отвечала, словно окаменев. – Надо, надо!

– Он погибнет… без меня!

– Что… Пьет! Сильно? Она часто-часто закивала.

– Лечили? Не получается… да?

Лера подняла глаза, полные слез и легкой, благодарной улыбки.

– Простите меня… Вы – добрый. Вы очень хороший человек. Я это сразу поняла, когда вас сегодня увидела. Еще утром!

Мордасов сидел молча, словно забыв о разговоре. Потом перевел дыхание и еле слышно произнес:

– Я старый человек… Старый, а не добрый.

– Вы хотите мне добра, я же понимаю.

– Что вы понимаете? – вздохнул Лука Ильич. – Муж – пьяница, дети маленькие небось на руках у ваших родителей. Жизнь трудная… Наверно, на двух-трех работах приходится крутиться, чтобы содержать всех?

– На пяти… – тихо призналась Лера.

– И кажется, выхода никакого нет… Так, да?

– Нет… я вообще-то надеюсь, – вдруг горячо, но тихо заговорила женщина. – Я все-таки лауреат двух конкурсов… Правда, это уже пять лет назад было…

Мордасов положил ей руку на плечо и осторожно пожал его.

– Милая моя… В жизни надо рисковать! Никуда за шесть месяцев ваш муж не денется. И дети у родителей не пропадут. А вы… вы можете мно-огое потерять!

Она подняла голову, собираясь ответить ему, но Лука Ильич уже отошел от рояля и направился за кулисы.

– На сегодня – все! Я устал.

Его окружили Альберт Терентьич, Карл Греве, представители московской фирмы.

– Ты известил всех по списку? О завтрашнем концерте! – строго и неожиданно спросил он секретаря.

– Вы меня обижаете! – развел руками Альберт Терентьич. Мордасов неожиданно оглянулся и посмотрел на одинокую фигурку Леры – такую маленькую на огромной сцене.

Поднявшись к себе в номер, Мордасов тяжело опустился в глубокое кресло и наконец почувствовал, как же он устал…

Смертельно устал!

У него не было даже сил раздеться, накинуть халат и прилечь.

Он сидел в удобном, большом кожаном кресле и думал: «Вот и хорошо, здесь задремлю и не выпаду из него».

Лука Ильич машинально перебирал пуговицы на жилете, словно на аккордеоне проигрывал какую-то мелодию. Глаза его были прикрыты и никаких желаний, сил, мыслей не было.

Вот так бы и сидеть, полулежа, чувствовать, как отлетают заботы, дела…

Зачем ему эта девушка? Эта Лерочка?

Но и об этом не хотел сейчас думать. Только улыбнулся, вспомнив ее милый облик… Ну пусть будет около него еще одна молодая, живая, целеустремленная… А главное, благодарное ему человеческое существо!

Лука Ильич любил делать подарки, вообще считал, что суть мужчины быть Гаруном-эль-Рашидом. Осчастливливать людей.

В меру своих возможностей… Конечно, жизнь научила его считать эти «возможности». Мордасов был не бедный человек. Имел небольшое поместье в Швейцарии, в Сент-Ани, большую квартиру в Париже, курортный домик в Португалии. Но всякая недвижимость требовала больших средств для ее содержания.

Были у него и деньги, и акции… Все вместе, наверно, миллионов около двадцати пяти. Ну немного поменьше. А может быть, чуть больше.

Всем этим занимался Карл Греве. А Альберт Терентьич следил за его бухгалтерией. Периодически доносил Мордасову, что, мол, Карл зарвался на бирже. Или – наоборот: упустил шанс выгодно продать акции.

Вот такая двойная бухгалтерия, со взаимной слежкой.

Ну вроде бы она оправдывала себя.

Но даже сейчас, в минуту свинцовой усталости, Лука Ильич помнил о своих финансовых делах, чувствовал укол тревоги, непокоя. К этому приучила его жизнь на Западе. Приучили деньги, которые появились в его жизни, в общем-то, поздно…

Тогда, когда они уже мало приносили радости, естественного удовольствия от владения всеми возможностями, доступными человеку.

Какая для него сейчас главная радость? Вот так полулежать, дремать… И чтобы его никто не беспокоил.

У него нет сил! Все трудно… Трудно просыпаться… трудно принять душ… Мучительно трудно одеваться – иногда даже приходится звать Вэла, чтобы тот помог…

Даже думать о том, что впереди завтрашний концерт, – тяжело, тяжело…

А он и не будет думать! Еще до этого надо дожить! Может, сегодня ночью он заснет и не проснется!

Вот так – выскочит из этого круга обязательств, необходимостей…

Он даже улыбнулся в своем полусне.

Как раньше все было легко! Лететь из-за какой-нибудь ерунды на другой конец города. Вскакивать ни свет ни заря, чтобы успеть на какую-нибудь поездку на дачу с ребятами. Репетировать до часу-до двух ночи внеплановую постановку!

А уж до гулянок! До свиданий! Просто до кутежа по любому поводу… Сколько их было!

Казалось, вся жизнь на них ушла.

Во всяком случае здесь, в России!