И лица. Лица, лица – молодые, глуповатые, красивые или не очень…

Мордасов дернул головой, отгоняя от себя наваждение.

Их нет, этих лиц. А те, кто остался в живых, превратились в карикатуру на себя…

Впрочем, так же, как и он сам! Тяжелый, обрюзгший, с двойным подбородком…

Что? Что в нем осталось от прежнего Луки?

И вдруг он горько, но одновременно счастливо усмехнулся.

– Голос! Голос мой остался…

Лука Ильич взял одну ноту… Другую! Легкие наполнились дыханием, и он машинально спел несколько фраз из «Трубадура».

Как от удара молнии вдруг раскрылась его грудь. Он почувствовал неестественное волнение. Даже мгновенный страх —…да с ним ли его голос? Не исчез? Не пропал?

Нет, его Голос был с ним!

И он вдруг упал головой на руки и беззвучно заплакал, благодарный Господу!

Да, сначала был Голос! Не Слово, а именно Голос. С него началось самовыражение человека. А уж потом он стал артикулировать и превращать Голос в Слово.

Самое божественное, простое, естественное, изначальное – это дыхание и рожденный им голос…

Лука Ильич откинулся на спинку кресла и некоторое время сидел молча… Счастливый… Благодарный.

Он молчал, но чувствовал внутри себя это божественное дыхание. Этот молча звучавший голос Бога, Земли, Воздуха. Голос самой Жизни.

За что? За что он подарен ему Богом?! Не очень образованный, слабый, ленивый, ничем особенно не интересный… Не совершавший ни подвигов, ни падений, ни больших решений ради людей или какой-то высокой идеи! Нет! Ничего особенного вроде бы не было в его жизни.

Жил, как мог, – спасался от бед, от нищеты, от опасностей, от позора.

Да, пришлось ему хлебнуть немало, когда оказался за границей. Сидел и в ночлежках, и в лагерях для перемещенных лиц, и даже в пустых домиках на пляже. Работал и посудомойкой, и разнорабочим на стройке, и собирал яблоки в Австрии и Испании, преподавал русский в Италии, выгуливал собак в Швейцарии, был помощником кельнера в Германии, убирал туалеты на Мальте, был охранником канатной дороги. Кем только не был! За что только не брался, чтобы выжить, заработать на кусок хлеба…

Но всегда у него была какая-то неясная надежда, что его услышат, его поймут… его найдет Провиденье!

И когда он, чиня водопроводную трубу в Вероне, у небольшого, увитого плющом домика, пел про себя русские песни… И у него получалось – он же сам слышал, как освободился, окреп, свободно полился его голос… Открылось окно на втором этаже, и седой, пухленький старичок позвал его по-итальянски.

Он сначала подумал, что это обращаются не к нему, и даже оглянулся – кого зовет старичок?

– Ты! Ты! Зайди-ка ко мне. Поднимись…

Это и был несравненный синьор Бонелли. Самый главный человек в его жизни. Святой! Просто живой Святой!

Он сидел за старым пианино, долго смотрел на Луку, потом нахмурился почему-то и сказал требовательно:

– Повторяй за мной! И начал играть гаммы.

Лук сначала осторожно, а потом все смелее повторял за ним ноты.

– У тебя хороший слух! – буркнул про себя старик. – А можешь взять выше?

Лук смог, даже почувствовал какое-то облегчение от более высокой тональности.

– Почему ты пел баритоном? – словно рассердился на него Бонелли.

– Не знаю, так учили.

– Где? Кто?

– В Москве.

– А? Ты – русский?!

И старик начал играть в еще более высокой тональности.

– Ну! Ну! – прикрикнул он.

Лук почувствовал, что это сложно для его голоса.

– Отпусти мышцы в горле. Свободней, свободней дыши!

И чуть надтреснутым, но еще чистым и сильным тенором Бонелли показал, как нужно брать ноту.

Лук, словно попугай, повторил за ним. И у него получилось. И выше! И выше!

Ему стало так легко – голос сам летел из груди. У него раскрылась гортань, ожили зажатые мышцы глотки. Казалось, он мог петь так легко и свободно бесконечно, что нет предела его новому вырывающемуся из самых глубин существа мощному, свободно звучащему дыханию.

– Молодец, русский! Давай, русский!

Старик сиял и смеялся. Он играл гаммы все выше и выше по тональности.

И Лук не отставал, сам не веря, что это происходит с ним.

Что это его голос! Его Голос!

– Да у тебя почти три октавы! – не веря сам себе, глядя то на Лука, то на клавиши, закричал старик Бонелли.

– Не знаю… кажется! – боясь поверить, смущенный, растерянный и ошалевший, мокрый от выступившего пота, пробормотал Мордасов.

– Как же тебе могли так ставить голос? – только качал головой синьор Бонелли. – Ай-ай-ай… Настоящие варвары. Ты же классический тенор. Притом не сладкий, лирический, а настоящий… Ты понимаешь, ты – настоящий, героический тенор. Ты можешь спеть Отелло! Ты хоть сам это понимаешь!