– Хотел бы я знать, Лунатик, как тебе это удается… на вид – словно из прутьев, а весишь – как жидкий цемент.

– Врожденный талант.

Но Сириус так его и не отпустил, даже когда они добрались до больничного крыла. Все так же на закорках он доволок свой груз до самой двери и даже протащил сквозь нее. Ремус беспомощно смеялся и никак не мог остановиться – пока не заметил в лазарете знакомое носатое лицо; черные глаза смотрели изумленно и брезгливо.

Бродяга остолбенел, вцепившись в своего пассажира; Ремус грудью почувствовал, как у Сириуса напряглись плечи – точно превратились в железную балку.

Снейп сидел по левую сторону от мятно-зеленой занавески с заглушающими чарами. Ноги скрещены в лодыжках, локти – на подлокотниках, пальцы сложены домиком. Слишком… нарочитая поза – чего-то в этом роде ждешь не от подростка, а от человека постарше. Было в этом что-то такое… очень странное – то ли в самой сцене, то ли все-таки в Снейпе… Ремус даже не мог объяснить – просто знал, что его ожидания в чем-то не оправдались, и все.

Хотя он и не поверил в теорию Питера о темной магии – а он не поверил, и сам не знал, почему; просто она отчего-то резала слух – но Снейп и впрямь стал слегка другим; это было что-то неуловимое и необъяснимое, почти столь же странное, как Лили, которая снова с ним сблизилась – и даже больше, чем раньше…

Но Ремус прекрасно знал, какая это пытка – держаться вдали, когда кем-то по-настоящему дорожишь. Даже если злишься на этого человека и хочешь видеть, как ему больно; даже если хочешь сам причинить ему боль. Рано или поздно приходится выбирать, что для тебя мучительнее: простить или не прощать.

Сириус разжал пальцы, и Ремус, как по горке, съехал по его спине на пол. Выпрямился, опираясь на Бродягу, и как можно незаметнее заглянул ему в лицо. Знакомый жесткий прищур вернулся снова, и Ремусу это не понравилось – он терпеть не мог, когда у Сириуса появлялся этот взгляд. Хотя обычно тот на Снейпа так не смотрел… считал, что их с Джеймсом выходки ничего не значат – они просто прикалываются над ним, точно так же, как и над всеми остальными… Вот только это были отнюдь не их обычные приколы.

В общем, когда Сириус смотрел на кого-то с таким выражением – Ремуса мутило. Оно означало, что кому-то сейчас придется плохо – и обычно не тому, в кого метил Бродяга. В прошлый раз пострадали многие из тех, кто был сейчас в комнате.

Ремус испуганно покосился на Снейпа – тот устроился поудобнее на своем стуле в противоположном углу лазарета и снова сложил пальцы домиком. В этот момент из-за заглушающей занавески появилась мадам Помфри – любопытство на ее лице быстро сменилось пониманием, а затем тревогой.

– Мистер Люпин, - она вздохнула, покачав головой, и с готовностью шагнула вперед.
– Так и думала, что вы сегодня заглянете.

Она махнула палочкой в сторону кровати на другом конце комнаты – так далеко от Снейпа, как только возможно – и невербальным заклинанием заставила свернуться лежащие на ней одеяла. На память мадам Помфри не жаловалась.

Ремус улыбнулся – так, словно в лазарете не было никакого Снейпа, никто не вслушивался в каждое слово, и рука Сириуса под пальцами не казалась железной.

– Как я соскучился по вашим нотациям. Когда их читает кто-то еще – это совсем не то.

Он ущипнул Бродягу за руку сквозь плотную мантию. В ответ тот подтолкнул Ремуса в сторону кровати, но смотрел при этом только на Снейпа; не отвел взгляд даже тогда, когда Ремус затащил его за заглушающие занавески – мадам Помфри как раз их задергивала.

– Что здесь делает Сопливус?
– спросил Сириус отрывисто, как только она с этим покончила.

– Может, стоит спросить у самого мистера Снейпа?
– мадам Помфри приподняла брови и, осторожно придерживая Ремуса за плечо, помогла улечься на постель – под спиной у него возникла воздушная подушка, которая развеялась, когда он опустился на матрас.

Сириус не ответил – только уставился на медсестру все с тем же хищным прищуром.

– Не хотите?
– сказала она.
– Тогда, возможно, это вас не касается – всего лишь профессиональное мнение, ничего личного, - и взмахнула над Ремусом волшебной палочкой, выписывая затейливую сеть восьмерок.

В воздухе замерцали линии, по которым можно было отслеживать его жизненные показатели. Он уставился на них с вежливым безразличием и пытался представить, с чем бы таким эту картину сравнить, но в голову лезла только инвентарная опись болячек.

– Милостивая Ровена… - мадам Помфри нахмурилась.
– Мистер Люпин, что вы вчера с собой сотворили?

– Ничего такого, - слабым голосом сказал он.
– Иногда оно просто… тяжело проходит.

– Да, - немного помолчав, согласилась она. Потрогала его лоб, словно проверяла температуру, хотя диагностические заклинания показали бы, будь у него жар. Ремус на секундочку закрыл глаза, мечтая, чтобы на месте школьной медсестры оказалась его мать. Но магглов в Хогвартс не пускали – они плохо переносили разлитую в воздухе магию. И только раз, когда Ремус учился на втором курсе, и очередное полнолуние прошло особенно тяжело, Дамблдор разрешил ей прийти, нарушив этот запрет впервые за все время своего директорства. Мать пришлось уводить силой – у нее пошла кровь из ушей; тогда она дала Дамблдору пощечину и твердо заявила, что никто не смеет разлучать ее с сыном. Жуткое воспоминание, даже несмотря на то, что для Ремуса все его превращения сливались в одно – нескончаемая вереница, которая тянулась, сколько он себя помнил.