Кальвин Ли был последним человеком, которого Рэйчел ожидала увидеть на пороге своей комнаты поздним вечером того же дня. Она уже собиралась захлопнуть дверь перед его носом, когда заметила, что в руках он держит термос и две пустых чашки.

— Я с предложением мира, — как всегда, тихо сказал он. — А в виде подарка — свежемолотый кофе из Суматры.

Рэйчел застыла на месте.

— Он, должно быть, отравлен.

— Я принес две чашки. Умирать будем вместе.

— Это какой-то розыгрыш, верно? С вами, ребята, не соскучишься.

— Никакой это не розыгрыш, иначе вместо кофе я бы принес отравленный напиток «юпи». Могу я войти?

— Что же, ради кофе я готова рискнуть жизнью, — сказала Рэйчел, открывая дверь шире и впуская Кальвина в полутемную комнату.

Он молча подошел к маленькому столу, разлил ароматный кофе в чашки и вручил Рэйчел ее порцию. Он не принес собой ни молока, ни сахара, но Рэйчел предпочитала черный кофе без всяких добавок. Видимо, Люк и его соратники об этом знали.

Если в кофе и был яд, то она его не почувствовала, да это ее и не очень тревожило. Она села на узкую койку, скрестив ноги по-турецки, и стала наблюдать за безобидным с виду коротышкой.

Кальвин неспеша забрался на стул с прямой спинкой — единственное украшение комнаты — и устроился на нем, смирно сложив на коленях руки, ни дать ни взять — ребенок, приготовившийся получить нагоняй. Ладошки у него были маленькие, с короткими, похожими на обрубки, пальцами. Намотав на один из пальцев кудрявую прядь черных волос, он начал по-детски теребить ее.

— Наверное, ты пришел ко мне, чтобы извиниться за вчерашнее? — спросила Рэйчел, выпив половину кружки, пока Кальвин продолжал хранить упорное молчание. — Ты хочешь сказать, что не виноват в том, что меня чуть не убили, что ты предупреждал меня об Анжеле, но я тебя не послушалась, и что ты напрасно в первый же день отвел меня в столь опасное место.

Он поднял голову и посмотрел на девушку. Его почти черные глаза абсолютно ничего не выражали.

— Нет, — спокойно сказал он. — Я тебя подставил.

От неожиданности Рэйчел поперхнулась, и часть драгоценного кофе пролилась ей на колени. Она удивилась не тому, что он так поступил, а потому что легко сознался в содеянном.

— Что ты сделал?!

— Люк сказал, чтобы я исповедовался тебе в своих грехах и попросил прощения.

— А мне он сказал, что не верит в существование грехов, — усмехнулась Рэйчел, пытаясь стереть с джинсов пролитый кофе.

— О, он верит в грехи, уж будь уверена. Да иначе и быть не может — с его-то прошлым, — сказал Кальвин. — Просто он не хочет осуждать тех, кто следует его учению.

— Но тебя-то он осудил.

Кальвин спокойно встретил ее взгляд.

— Мое преступление заключается в том, что я хотел причинить тебе вред, подстроить обстоятельства таким образом, чтобы ты сама навлекла на себя неприятности. Что ты и сделала, не долго думая.

— Ты знал, что я выпущу Анжелу!

— Разумеется. Даже слепой увидит, что ты нарываешься на неприятности, ищешь любой повод, чтобы навредить Люку. Конечно, обвинения Анжелы просто смехотворны, но я решил, что ты все примешь за чистую монету. Так и вышло, — он смущенно улыбнулся, но улыбка не коснулась его черных глаз. — Кстати, как ты себя чувствуешь?

— На удивление, хорошо. Спасибо, — холодно ответила Рэйчел.

— Тобой занимались лучшие целители Люка, они молились за тебя всю ночь напролет. А еще он использовал свой… особенный дар, чтобы ускорить процесс выздоровления.

У нее в голове промелькнули обрывки воспоминаний о прикосновении его рук, они пронеслись быстро, словно стайка летучих мышей, и тут же исчезли.

— Как это мило, — пробормотала она.

— Вобщем, я хочу попросить у тебя прощение. Мне казалось, что ты представляешь угрозу для Люка, и я решил его защитить. Я забыл, что Люк не нуждается в защите. Он сам себе закон, и никто не может ему навредить.

— Ты испугался, что я могу узнать правду о том, что здесь творится на самом деле? — резко спросила она.

Но он и бровью не повел.

— Правда тебе не понравится. Ты ее не поймешь и не сможешь принять.

— А в чем заключается правда?

— В любви. В любви ко всему сущему, — проникновенно сказал Кальвин. Вот только если бы его глаза были не столь черны. Если бы он не был виноват в том, что она чуть не погибла, возможно, тогда Рэйчел и поверила бы коротышке. Да только она никогда не верила в любовь.