О чем только не говорили «шакалы», но ребенка не могли обмануть их как бы теплые и как бы ласковые взгляды – он-то чувствовал, что все эти московские умники приезжают сюда лишь затем, чтобы увидеть триумф смерти. Иначе при чем здесь Плутон с Ураном?

Когда разговоры о богах заканчивались, ученые напивались и принимались под гитару петь про «Бригантину». В конце вечера упившиеся вдрызг любители греческой мифологии плелись в ванную, где, запершись, захлебывались от рвоты…

Но однажды московские «шакалы» пришли совсем перепуганные. Они завели с отцом разговор про тарелки и загадочные шары, про то, что на станции космического слежения недалеко от Челябинска, где фиксируют гамма-излучение даже на американских атомных полигонах, при появлении этих непонятно чьих аппаратов счетчики Гейгера зашкаливают, а самописцы рвут измерительные ленты.

– Значит, почему-то эти штуки фонят, – сокрушался самый высокий и самый тощий «шакал».

Только явления «атомных шакалов» и нарушали идиллию.

Она продолжалось изо дня в день, пока родители не развелись и он не увидел другую жизнь. Без атома, без тарелок, но и без любви.

Теперь, когда автомобиль переезжал реку его детства с поэтичным названием Мишеляк, профессор увидел поднимавшийся над водой ядовитый морок. Тот, что и зимой витал над водой и возникал из-за слива радиоактивных отходов химкомбината и местной ТЭЦ, вываливавшей в реку шлаки…

Он вспоминал и совсем уж давние, голубые-голубые от медного купороса озера, над которыми проливались красные дожди.

Он вспоминал, как совсем недавно с комбината подул легкий ветерок и на его дачном подворье передохли все кролики и куры.

Подъезжая к Кыштыму, Игорь Сергеевич говорил себе: «Все это в прошлом, только в прошлом. Событий больше нет, время закончилось, ничего больше не будет».

Утром не хотелось вставать, а еще больше – видеть угрюмый, придурковатый и навевавший мысль о погибели мир. Думалось о том, что программное обеспечение личности восстановлению не подлежит.

Эти мысли не нравилась Оле, но что было делать, если ход событий превратил ее в жертву, наблюдающую собственные приготовления перед долгим заключением или еще хуже – казнью?

С тех пор как она попала в поток непредсказуемых событий, завершившийся тихой гаванью дурдома, ей хотелось понять, где находится точка отсчета, но в памяти по-прежнему было пусто. И только что-то говорило ей: «Нет, все происходит не случайно и не случайно будет происходить…»

Отдельные события стали всплывать мутными переводными картинками и лишь погодя затвердевали плотными очертаниями былой жизни.

Оля припомнила и разъяренного Андрюшу, и свой дом, и мачеху, и профессора на остановке, и даже шофера Николая…

Но что было потом?

Раскручивая в памяти цепь событий, Оля неизменно натыкалась на черный экран. Он настойчиво возникал в памяти, когда она пыталась прояснить момент, когда фура затормозила и Николай на что-то указал рукой.

Она вдруг отчего-то вспомнила разговор с профессором на остановке – и его мудреный и несколько небрежный тон, и грустный задумчивый взгляд, когда он принялся рассуждать о какой-то Беатрии…

«Может, оно и вправду лучше не задаваться некоторыми вопросами, не кликать беду, а жить потихоньку, без особых событий? – размышляла Ольга. – Жить, отдавая свои силы только естественному процессу жизни, а не провоцировать то, что может увлечь в воронку причин и следствий, а затем попросту превратить в овощ или даже размозжить…»

Эти мысли прервал вой сирены. Он нарастал, становился все ближе, ближе.

– Неужели опять у нас на атомном комбинате чего-то грохнуло? – испугалась подметавшая в палате фельдшерица.

Оля встала с постели и подошла к окну. Она видела, что за забором появились пожарные машины, грузовики. Суетливые расчеты резво выкатывали пожарные рукава, сновали люди в прорезиненных одеяниях и противогазах химзащиты.

Военные, милицейские и санитарные машины съезжались к воротам. Солдаты, спасатели и люди в форме МЧС что-то объясняли друг другу и толкались, наблюдая царящую кругом кутерьму.