– Помните, было, боролся я с ухарем мунгальским? Напрыгнул он на меня по-подлому, а я его подломил, да ломать не стал… Оказалась ухарь тот сын большого бега-боярина мунгальского. Слуги того бега меня и скрутили, пока мунгалы с князьями лихое сотворили. По своему, по дикому, выходит бег долг мне вернул… – А вы то как вырвались?

– Мы и не вырывались, – Отвечает Олята. – князь Феодор, пока еще был жив сам нас к отцу с вестью тайно наладил. А что соделили с посольством нашим поганые мы только от него узнали – махнул Олята в сторону третьего.

– Меня-то что, не узнаешь, Межиславе? – Дал голос третьий.

Услышал Межислав, охнул, – признал по голосу – тож старый Апоница! Дядька-воспитатель князя Феодора еще с летов детских! И он с Олятой и Лузгом? Что думать?..

– Апоница! Ты? Ты как здесь?

– А так, – шевелит опухшей щекой Апоница. – Был я на пиру с князем Феодором, у смрадного Батыги. Слышал я как предложил поганый, чтоб Феодор отдал ему на поругание свою молодую жену Евпраксию. Вскочил Феодор, блюдо отшвырнул, чашу пролил. Ответил как и подобало Бытыге, мол, пусть тот сперва нас одолеет, тогда и жен наших возьмет. И вышли мы все с шатра вон. А как вышли, так на нас и подступила стража с саблями, и всех порубала. Что мы им безоружные… Я князя Феодора защищал как мог. – Побежала редкая медленная слеза из глаза Апоницы. – Как упал он, сердечный, к телу его подступить никому не давал. Да скрутили меня дикие. Втолкнули обратно к Батыге. А тот, нечисть, хвалил меня за верность, – как смола мне его похвала! – сказал, чтоб дали мне коня, и скакал я, передать рязанскому князю, что содеил Батыга с его сыном. Вот, поскакал я, нагнал Оляту с Лузгом. Думал, больше уж никого из нашего поезда в живых не осталося.

– Хорошо что догнал ты нас Межислав. – Вступил Лузг. – За то что уцелел, Бога благодари, слава ему во веки веков. – Осенил себя Лузг истово размашистым крестным знамением.

– Хорошо, истинно хорошо, – подхватил Олята. – Горькую весть везем мы князю Юрию. Тяжко быть гонцом таких вестей. На четверых ношу разделим. Вместе расскажем, заодно удостоверим, что сами сделали все что могли, и вины на нас нет. Верно же говорю, Межислав?

– Верно, Олята, верно… – Напрягся Межислав, как на луке тетиву выбирая. – Каждое слово ему сейчас нужно в цель положить. А какому князю Юрию ты докладывать собрался, – рязанскому, или володимерскому? Рассказал мне старый мурза, что ты с Лузгой давно в послухи володимерцам заделался. Рассказал, как по поручению князя володимерского нашептал Батыю, что жена князя Феодора гречанка кесарских кровей! Все он мне о вас рассказал перевертыши окаянные!

Есть! Попал! Ох, Олята, боярин думный, – выслушал все как каменный, только глаза сощурил. Но поплыл лицом, забегал глазами Лузг, все на нем побледневшем как в открытой книге высветилось. Не соврал бег-мурза. Апоница, свой широкий глаз еще шире растворил, вертит головой рот приоткрыв.

– Много тебе злата отсыпал князь Владимерский, Олята? – Дожимает Межислав. – Хватит, его тяжести, чтоб тебе в домовине от стыда не вертеться? Легкой смерти не жди, как расскажу все князю рязанскому. Да не зыркай на меня своими погаными бельмами. На Лузга оборотись, он вас обоих уже выдал с головой!

– Вот и хорошо, что ты все в поле мне высказал, – Мягко сказал Олята, и столь же мягко его меч из ножен прошелестел. – Никогда у тебя ничего а душой долго не лежало, Мешко. А до Рязани-то ты мил-друг теперича не доедешь… – Что застыл Лузга! – Резко сказал себе за спину Олята, от Межислава взор не отводя. – Заночевать на плахе захотел, с топором головой сведавшись? Режь старика, у него меча нет, потом за этого говоруна вдвоем примемся.

Вздрогнул Лузг от окрика, как от пощечины лицом бледным, вытянул меч из ножен, коня к дядьке князя Феодора воротит.

– Бежи конем, Апоница! – Кричит Межислав.

Зарычал Апоница, вздернулись губы оскал открыв. От гнева забыл старость седую, и увечья мунгальские. Вскочил он с коротких мунгальских стремян на седло и как пардус прыжком на Лузга метнулся. Лошадь заржала испуганно. Вылетел Лузг под Апоницей из седла, меч из руки искрясь рыбой в снег нырнул. Шапки в стороны. Рухнули оба наземь, и там забарахтались.

Олята! – Рявкнул Межислав конем подбегая. Ухнул с замаха саблей, клинка не жалея. Искры в сторны. Еще взмах. Еще! Крепко бьется Олята, ловко мечом водит. Не только Межислава, но и коня острием достать пробует. Известно, заиграет от боли конь, повернет не так, – вершнику погибель… Звоном клинки встречаются, стоном стальным переведываются. Душит ярость Межислава, хоть и воли он ей не дает. Бесовским ликом щерится Олята. Пляшут кони, мелькают клинки. Вот исхитрился мразотный, таки ткнул Межиславого коня мечом в подбрюхо. Да только сам меч отвести не успел, взмахнул саблей Межислав, – угодил как раз на рукоять – вжикнуло глухо, и с кровавыми брызгами посыпались вниз на снег отсеченные Олятовы пальцы. Тут конь Межислава рану почуяв дико заржал, встал на дыбы, и от боли извиваясь стал на бок валиться, – того и гляди придавит. Выскочил из стремян Межислав, и в снег скатился. Ухнул тяжело в сугроб, снег холодом за шиворот и в рукава забрался. Тут же вскочил, рукавом снег с глаз содрал, – где Олята? Вот он! Уже без меча, – упал тот из посеченной руки – коня к бегству поворачивает. Ну уж нет!.. – Сто-ой… Подскочил Межислав, бросил саблю, на запястном ремне болтаться, ухватил Оляту за спину и дернул с коня так, что в сухожильях огнем прошло. Рухнул Олята и завизжал дико, руками – целой и беспалой – голову прикрывает.

Ухнул Межислав сверху саблей. Олята еще надрывнее в крик ушел. Рука разрубленная на лоскуте повисла. Второй всё голову укрывает. – Сдохни ж, нечисть!!! – Снова рубанул. Вот еще! Сабля вязнет, Олята хрипит. На тебе снова, мразость померклая!.. Утих наконец гнилостник.

Обернулся Межислав. Где Апоница да Лузг?.. Вот они. В снегу увалялись. Апоница Лузга сверху подмял, да Лузг кривой засапожный нож успел вытащить. Бьет им Апоницу. Вот раз, вот еще. Апоница только защитой тяжелой степной фофудьи еще жив, а та вся в крови… Как щука вцепился в Лузга. Побежал к ним Межислав в каждом шаге в снег проваляясь, саблей воздух взрезая. Вот тяжко устало жалобно выдохнул Апоница, спихнул его с себя Лузг, вскочил. Ну быстрее к ним, проклятый же снег под ногами!.. Вцепился Апоница Лузгу в колени, бежать не пускает. Тот его уже сверху с замаха ножом бьет, кричит – отцепись, ты! Пес! Сдохни!.. Вот еще раз ударил Лузг, – тут и увидел перед собой Межислава.

– Межиславушка… – Выдернул Лузг нож из Апоницы, стал весь в крови уделанный, растерянно улыбается. – Что нам делить-то?.. По-разумному… По годному содеим… У меня злато… Злато! Знаешь?.. Много… – Дергает он ногой, пытаясь сбросить Апоницу, сам же от Межислава взор отвести взор не смеет. – Откуплюсь… До конца жизни тебе… Припеваючи… Не подходи!.. Стой!.. З-зачем?! Да пусти ж ты ногу псина!!!

Взмахнул Межислав. Булькнул Лузг, только паром из разваленной груди дохнуло. Ухватился Лузг за грудь, будто пытаясь ребра сьединить, и рухнул на спину.