Ненадолго.

На русских санях тем временем громко переговаривались. И для того чтоб обмануть мунгалов, и просто потому что расстояние между жидкой цепочкой живых на санях велико.

– Грезя! Грезя!

– Ну чего?!

– Ты там живой?

– А догадайся!

– Грезя, я тебе ту занятую гривну прощаю!

– Какую гривну? Что ты мелешь?! Я у тебя ничего не занимал!

– А я так, на всякий случай! Попы говорят, перед смертью говорят, надо все прощать! А мне тебе и прощать нечего! Кто ж виноват, что ты у меня никакой деньги не занял?

– А я бы занял, если б знал, что ни мне, ни родне отдавать не придется! Эх, знать бы знал, что ты прощаешь!

– В-оот! Дурень ты Грезя! Тоже прощаю!

– Что – "тоже"?!

– Что дурень!..

– Ну значит нет между нами долгов и вражды?

– Не-а!

– Ну и лады!..

– Гей, дядько Островец!

– Ко там? Булыч, ты?

– Я, вестимо!

– Чего?

– Как твоя нога?

– В которую стрела попала?

– Да.

– Хорошо. В той в которую не попала, колено на погоду так и мозжжит. А в котрую попало – как рукой мозжу сняло! И не скрипит! Попало б в обе по стреле, – ей-ей, как молодой бы мог в пляс пуститься!

– Этакое диво!.. А скажи дядько, ты меня всю жизнь своей правильной нудотой изводил, жить учил. А сейчас, в самый важный момент, – и молчишь. Ты меня умирать поучи! Как оно?

– Дак чего тут учить-то? Жил-жил, – да ручки сложил! Умирать – что лыко вязать! Искусство невелико!

– Не скажи, дядько! Мы же тут свои тела тленные оставляем! Мню, с телом надо, как с охотничьей заимкой – уходя, порядок и пригожество опосля себя оставить! Вот ты и скажи, как лучше перед смертью тело расположить? В какой лепой позе? Как благолепное выражение лицу придать?

– Телу твоему мунгалы самую прилепую позу придадут! Еще и пообтесают топорком! А выражение лица у тебя все едино только блудливое бывает! Так что понапрасну не волновайся!

– Ну а потом чего? Как помрешь! куда идти-то, дядько?

– За мной и иди. Всю жизнь с тобой возился, так после смерти не бросать же?

– Дядька, а красные девки-то на том свете будут?

– Будут! Только тебе это уже без надобности!

– Чегой-то – без надобности? Думаешь там с этим делом совсем никак?

– На том свете, известно, все молодеют. Значит и с меня годки спадут. А супротив меня молодого, до тебя девкам никакого интереса!

– Ну дядько!.. Слышала бы тебя тетка!..

Разъезды кружили, вызывали на стрелы, выясняли сколько на курене стрелков…

Межислав смотрел на разъезды мунгалов, слушал вполуха переговорки рязанцев. А думал о своем. Сколько-то времени они здесь выиграют для полка? Сумеет тот отступить к Рязани? Должен суметь! А там, – что если мунгалы подойдут под стены? Выдержит ли штурм Рязань? У мунгалов осадные пороки, рушить стены они горазды… Но выдержит Рязань. Должна выдержать! А и русские князья, – очнутся они от морока. Должны! Приведет свои полки князь володимерский! Вернется из Чернигова Евпатий Ловович с черниговским полком! Откликнется буйный Великий Новогород!

А если нет?.. Если не успеют срядиться князья, и пойдут мунгалы поодиночке осаждать русские города? Рязань, хоть самая сердцу дорогая, но не самая сильная. Но неужто могут мунгалы взять такие твердыни, как Володимир-Залесский, или Володимир-Волыньский? Но ведь и в Болгарском царстве были твердыни… Где же остановят русские мунгалов? Межислав твердо знал, – остановят. Знать бы – где? Ему этого не видать… Но вот здесь, сейчас он с другами вкладывал маленький камешек в стену, о которую разобьются нахватчики. И рязанский полк уходил, и князья были живы с большею частью дружины… Мысли Межислава пошли на второй круг – наши, успеют ли?..

Он так и будет мучаться этими вопросами все оставшееся ему для раздумий время. А мунгальские разъезды будут сжимать кольцо все уже, как стаи волков загоняющих зверя. И когда они выяснят, все что хотели, то кольцо неожиданно разожмется. Мунгалы отойдут, побегут гонцы на соседний холм, к хагану. Мунгальские тумены придут в движение, – они охватят холм крыльями, отрезая путь к побегу, и на штурм пойдут степные удальцы, выкрикивая "уррагх", и "яссашин". Горстка рязанцев не имея возможности оборонять большой курень, стянется в центр холма, где предварительно еще ночью поставили рядом несколько саней, и даст свой последний бой там.

Мунгалы пойдут в атаку спешившись, ибо лошадей жалко пускать на сани с оглоблями. И Межислав взбоднет копьем несущегося степного здоровяка. Вытащит свой топорок, и пойдет работать, прорубая мунгальскую лавину. Мунгалы захлестнут их – он встанет с товарищами плечом к плечу. Истают последние товарищи – он затанцует последний лучший свой боевой танец без опаски, кружа и уже не боясь задеть случайным ударом своего. Пансирь его будет гудеть под ударами, как блюдо под частым молотком чеканщика. Щит потеряет форму. Он сам будет жаться к мунгалам, – чуть дай им отойти полетят стрелы, или, что хуже, – арканы. Клевец топорка засядет в чьем-то доспехе, и он, чувствуя, что времени вытянуть нет, отпустит топор, и вынет из ножен меч, Этим княжьим подарком он еще успеет наделать дел. Всей своей мочью, не разбирая, и не сберегая более клинка, наоборот, – рубя на все безоглядно, и сгорая в душе желанием, чтобы клинок сломался, не достался добычей степняку, он будет разваливать мунгалов на полы, от груди до пояса, оставляя просеку из тел. А когда он все же упадет, ему станет очень легко и свободно. Куда он сейчас взлетит? К старым богам русичей, или к крестовому богу? Ему не стыдно предстать ни там, ни там. И когда он встретится с предками, ему будет не стыдно взглянуть им в глаза. За то как жил, и принял смерть – Межислав знал – предки его не попрекнут.