Отбросил саблю Межислав. К Апонице склонился.

– Апоница!.. Все, отче… Все… Отпусти его ногу… Мертв он… Дай я тебя поворочу, погляжу куда он тебя достал.

Хрипит Апоница, руками за Межислава цепляется.

– Межиславе… Мешко… сам-то, целый?

– Цел, отче.

– А второй?.. Олята?

– Воронья сыть.

– Хорошо-о… Хорошо… Правильно… Межиславе… Послушай… Послушай меня… Отхожу я… Обещай мне кой-чего… Я ведь князя Феодора растил с молодых ногтей… Как вручил мне его Юрий Ингваревич, так учил княжичем малым воинской науке… – Ухватился Апоница за рукав. – Слушаешь?..

– Слушаю, слушаю. Говори, отче. Времени не теряй.

– Так я к Феодору в дружину, когда он на свои ноги встал, от Юрия Ингваревича перешел… Нет детей… Родных мор прибрал… Так я Феодора любил пуще сына… Пуще… А теперь, когда он мертв, говорю тебе, и как старший молодшего, кляну, – как приедешь к Юрию рязанскому, расскажи как погиб его сын. А о том что по вине князя володимирского, – того не сказывай!..

– Да ты в уме ли? – Отпрянул Межислав. – Как можно!

– Слушай… Можно… Нужно так… Если узнает Юрий Ингваревич, что князь володимерский его сына сгубил, только о мести будет думать… И тогда что?.. Как убийцу сына с отцом в один полк свести?.. Как собрать против мунгал земли русские в один кулак?.. Как отбить захватчика?.. Понимаешь ли?..

– Понимаю, отче. Да ведь грех!..

– За грех свой, Юрий Володимерский пусть отвечает, как представится… Перед богами старыми, или новым… А если смолчать грех – так я его на себя беру… А ты ради всей земли русской, пока смолчи… Может потом, когда будет время… Сейчас смолчи… И сам князь Феодор бы тебе то же сказал… Я его знаю… Понял? Смолчи!.. Клятву мне дай!

– Апоница, отче…

– Сам ведь знаешь, нужно так… Поклянись!

– Клянусь, отче.

– Старыми богами клянись, и новым. Знаю я вас, двоеверцев…

Помолчал Межислав. Держит его Апонница за руки, слабеет хваткой, только глазами живет, молит.

– Клянусь богами от Рода, от предков моих. Клянусь богом кафолическим-вселенским, и сыном его распятым на кресте, что до срока смолчу про послухов князя Володимерского.

– Хорошо… Вот еще… Тела… мое и этих… Схорони, оттащи подале от дороги, чтоб не нашли… Схорони, а сам поспешай… Поспешай…

Утих Апоница. Сгреб Межислав снег горстью, к лицу приложил, обмыть. А как отнял, остался снег красным. Надо поймать напуганных коней… Вот еще горсть. Ничего, снега много. Умыться от крови хватит.

***

Пригнуло, оковало, отяжелило, состарило, ранило… Сердце отцу вещевало ли? Бог весть… Провел рукой по лицу. Задрожала. Сжал в кулак. Больно смотреть на людей. Закрылись глаза, ладонью сверху прикрыл. Спрятался. Долго так нельзя. Отнял ладонь, глаза открыл. Потом, когда останется он один. Не при людье. Потом… Вдохнул глубоко – выдохнул. Ровно сел на стольце князь рязанский Юрий Ингваревич. А вокруг в гриднице по лавкам уже зашумело, загомонило рязанское боярство, лучшие нарочитые люди княжьего стола, услыхавшие черную весть. Хоть бы малое время тишины… Попросить бы всех выйти… Нельзя. Времени мало. Снова вздохнуть и укрепиться духом, лицом. И голос не должен дрожать. Не должен.

– Расскажи теперь подробно все, Межиславе.

***

Зимний воздух звонкий. Далеко и долго в нем разносится оклик, топот людей и коней, перезвон бранного железа. Растянулись люди по дороге длинной змеей. То идет ополчение рязанской земли. Вот идут пешком, косолапя в тулупах, смерды-крестьяне. Тулуп дает тепла, да сам весит как изба… Сверху шапками меховым прибиты. Топоры-балты за поясом, кистени гирьками с цепочек свисают, рогатины древками-искепищами плечи тяготят, небо рожонами стальными царапают. Нелегко идти походом пешцу зимой, одначе русский мужик на любую работу терпелив… Перемежась с пешцами едут обозы санные, что везут припас. На те же санях-розвальнях, лежат доспехи до времени, когда лягут они на плечи ратников и бременем и защитой… Топочут копыта, кони густыми гривами потряхивают. Примеряясь к ходу пешцев едут нарочитые бояре, княжьи снузники, бронистецы русские. Межу высоких лук утвердились, вытянули вперед ноги во златых стременах. Мечи в ножнах почивают до поры, стрелы и сулицы в колчанах полетом грезят. Долгие копья в петлях качаются, стальными перьями облака разгоняют. Зарей сверкают пансири и кольчюги серебряные, солнцем слепят взор шеломы и брамицы золоченные. На шеломах сверху флажки-еловцы, – в них ветер путается. Щитами крепкими завесились. На тех щитах знак князя рязанского – поле щита плаво-желтое на нем гордый жеребец вышагивает, ноги высоко вздымая. Кабы к тем щитам совокупить другие щиты русские! Воротить старое время, когда все русичи со червлеными щитами заедино в поход ходили…

Межислав не верхом едет, пешком идет. Как узнал Юрий Инваревич, о гибели сына, так сразу из стоящего под Рязанью ополчения учредил полки. Не со всеми ополченцами пришли командиры толковые, вот и отрядили Межислава, и еще нескольких бояр, к пешцам в сотские. Люд же рязанский, как узнал о убийстве князя Феодора, вскипел как вал морской. Был любим людьем Феодор… Забил вечевой колокол, собрался народ рязанский, и сказал голосом самых горластых свою волю: Месть! Месть! Княжьей чести порушение и нам поруха! Веди нас на табунщиков, Юрий Ингваревич! Что же, что врагов не считано?! Непотребно нам сидеть, пока явится поганые за нашими женами и дочерьми! Не бессмертными созданы мы от Бога. Ударим в малой силе своей! Коль нет нам подмоги с других земель, сразимся не на победу, а за честь! Постоим за достоинство родной земли!.. Не убоимся диких поганых!

Заплакал Юрий Ингваревич. Поклонился он честному народу, поклонился образу богородицы, в успенском соборе, поцеловал на прощанье княгиню Агриппину Ростиславовну. Ополчение рязанское со своими родными прощалось. Как Межислав прощался с Веленой, о том только он знает. Эх, как муж полевать, так и жена горевать… Через краткое время, вступили князья рязанские в златы стремена, всели честные бояре на борзых коней, вышли в поход с ополчением. Много земель покорила мунгальская сила. Да не помнится, чтобы людство малого княжества на них само в атаку выдвинулось. Пока дожидался Батый самого толстого льда на реках, рязанское ополчение скрытно вышло к мунгальскому стану.