Шрифт:
— Гонишь значит? — спокойно Мария молвила, постепенно от князя отдаляясь, — простись тогда с Иолантой своей, и сыном, что Степан к старцу Ивару увёз…
Она дыхание затаила и слова её достигли цели в сердце князя. Вздрогнул он, да взмолился, чтоб Мария Иоланту с сыном пощадила. А той только того и надобно. Рассмеялась она смехом недобрым.
— Всё что угодно за них отдать ты готов, Владимир?.. Так быть тебе князем Киевским и мужем моим! Уж не лаской, так силою возьму тебя в мужья законные. А как только явится княгиня твоя тебя выручать, тогда и увидишь ты смерть её, ибо собираюсь я сестре своей отомстить!
Промолчал Владимир, думу горькую думая, да планируя пути к спасению. А княжна, уходя, все засовы крепко накрепко заперла и, словно силой какой-то ведомая, медленно вышла на улицу, что к терему княжескому шла.
***
Не вернулась в тот вечер Мария в хоромы свои, не легла в постель на перины пуховые, а свернула в проулок, что темнее всего был. Три двери от поворота отсчитала, к четвёртой подошла, кулачком о дерево трижды стукнув. Дверь бесшумно пред ней отворилась, пропуская девушку в свою темноту бесконечную.
— Ты опоздала…
Мария стояла в кромешной тьме, из которой голос грубый да властный звучал.
— Я-я, заходила к…
— Знаю, — раздалось из темноты — у князя в темнице была. Вразумить пыталась. Разве не сказывал я, что не для того преподнёс тебе дар свой? Не говорил ли, что настойку ту — для покойного князя — не для любовных дел твоих отдал?
— Но… я… думала, что Владимир… — голос княжны дрожал, страх её весь обнаруживая.
— Забудь Владимира!
Мария сделала шаг вперёд, и в темноте проступил силуэт стула резного с диковинной спинкой высокой, из-за которой видна была лишь капюшона верхушка острая.
— Забудь князя, — вещал голос, громоподобно стены сотрясая, — не для того я назвал тебя достойной дара своего, ибо большая сила равна большой ответственности, а большая ответственность всегда приходит к тем, кто не привязан к мирскому… к тем, кто одинок.
Не шелохнувшись стояла дочь Ярославы, окутанная вязкой гипнотической пеленой этого голоса, окутанная темнотой и странным черноватым дымом, который был чернее чем сама чернота…
— Будет власть вся в руках твоих, и народ пред тобою склонит колени. Будет всё, чего сердце твоё желает, коли будешь во всём моим словам следовать. Одно желание исполню твоё, как только план мой завершится. А теперь, слушай, что скажу тебе, княжна Мария…
Она внимала каждому слову его, в трепетном страхе пребывая. Свет внезапно яркий у стены загорелся, низкий стол освещая, на котором баночки и колбы стояли.
— Подойди…
Послушалась девушка, на негнущихся ногах на свет выходя.
— В красном сосуде вино заклятое. Возьми его и князя угости. Не бойся, от него не погибнет он. Вино это лик Владимира изменит, и лишь сердце по истине любящее сможет в нём настоящего князя признать. После, прикажи выводить пленника на площадь, да к столбу позорному привязывать. Народ оповестишь: де дружинник это князя — предателя. Только сделаешь всё, словам моим в точности следуя, а после можешь до вечера самого своими делами заниматься. Только до того момента зелёный и чёрный сосуды припрячь. Да не забудь, ибо с последним лучом солнца дневного в небе два дракона явятся… Тот, что поменьше — сестра твоя — силой управлять ей сложно, а уж как прилетит сюда, так и вообще потеряет человечность свою. Однако, с ней отец будет — с ним сложнее — управлять он драконом в совершенстве может. А по сему прикажи самому лучшему стрелку на крышу терема взобраться… Пусть омоет стрелу он из сосуда чёрного и выпустит её аккурат в глаз зверя. Погибнет отец сестры твоей, и душа её яростью омрачиться ещё большей чем прежде, и уж более не сможет вернуть она облик свой. Тогда и настанет твой час: Владимира ей покажешь, да так и контролировать сможешь силу её. А теперь иди, Мария. Иди, и не забудь, что я поведал тебе. Прощай. На рассвете завтра жду с вестями хорошими.
Схватила княжна баночки, да опрометью в дверь выскочила. Вдохнула она воздух ночной, дрожь во всём теле успокаивая, а после побрела по тёмной улице, глазами не добро по сторонам озираясь.
***
«Иоланта, Иоланта, Иоланта…»
Чей-то голос шептал и звал неизвестное имя. Помутнённое сознание его не воспринимало. Ярким маяком лишь цель сияла, и одна мысль неустанно стучала в виски, вызывая ярость: «Убить!».
«Иоланта, Иоланта, Иоланта…»
Кто-то настойчиво звал её. Да. Это было именно её имя. Но разве у драконов бывают имена? Ведь она дракон. Дракон?
«Иоланта. Доченька. Где-ты?»
Кто это? Кто зовёт её? Разве есть другие подобные ей? Разве не самая ли могущественная сила на земле заключена в ней?
— Иоланта!
В сознании дракона это прозвучало так, будто обладатель голоса совсем рядом был. И не успела задуматься над этим Иоланта, как врезалась в другого подобного себе, большего по размерам. Ярость снова закипела и по жилам горячими струями потекла. Она летит убивать. Убить! Почему он мешает ей? Что встал на пути, если сам на неё похож?
— Иоланта! — Арман взмахнул крыльями, откидывая дочь назад.
Красные глаза двух драконов встретились.
— Папа, — выдохнула девушка мысленно.
— Слава богам. Я думал тебя уже не вернуть. Контролируй это, прошу. Контролируй как можешь. Выбери самое яркое воспоминание, самую важную цель, и будь собой. Оставайся собой, Иоланта.
— Папа, — будь она человеком, из фиалковых глаз непременно хлынули бы потоки слёз — я чуть было не забыла. Я чуть было вас всех не забыла!
— Знаю, — Арман опустился на землю, превращаясь в мужчину.