–  Без добычи не возвращайся, - мрачно пригрозил Кадыров.
– Голову сниму!

Исполнительный Рузы-палван не подвел своего председателя. Через какие-нибудь полтора часа он уже выволакивал из машины тяжелые туши трех взрослых джейранов. По серым с желтинкой шкурам еще пробегала дрожь, глаз у одного из убитых джейранов был приоткрыт, в нем застыл печальный испуг…

Обрадованный Кадыров разбудил Султанова. Тот протер глаза и с удивлением воззрился на богатую добычу.

Показывая на самого большого джейрана, Рузы-палван подобострастно сназал:

–  С удачей вас, товарищ Султанов. Этого джейрана убили вы, я его только подобрал. А остальных подстрелил я.

Султанов почувствовал угрызение совести.

–  Ты, верно, ошибся. Мои пули вроде не достигли цели.
– Он вопросительно посмотрел на Кадырова.
– Так ведь, раис?

–  Это ты ошибаешься, товарищ Султанов!
– возразил Кадыров, понимая, что от него ждут такого возражения.
– Мы в пылу погони и не заметили, что тебе удалось-таки прикончить одного джейрана. А когда ты уснул, Рузы-палван поехал еще пострелять и нашел этого вот молодца. Кто же мог его убить, как не ты.

Султанов поднялся, подошел к джейрану и не без самодовольства потрепал его по гладкой шерсти.

–  А хорош!
– и с гордой усмешкой бросил Рузы-палвану: - Не чета твоим!

Султанов был доволен. Кадыров и Рузы- палван тоже были довольны. Обед удался на славу.

Кадыров к вечеру устал, но настроение у него появилось отличное. Джейрана он ни одного не убил, но не жалел, что поехал с Султановым на охоту: после этой поездки он снова воспрянул духом.

Глава двадцать девятая

ОТЕЦ И ДОЧЬ

В кабинете Кадырова на столе всегда красовался пузатый графин с холодной водой. За день Кадыров опустошал несколько таких графинов, особенно если этому дню предшествовало буйное разгулье. Свежую воду наливала в графин Назакатхон, являвшаяся к Кадырову по первому его зову, а порой и без зова. Она же по утрам поила председателя крепким кок-чаем. Прислуживать Кадырову ей нравилось больше, чем возиться с бумагами. Когда она входила к нему в кa6инет, на лице ее неизменно играла улыбка, благодарная, многообещающая. Кадыров не возбуждал в ней женских желаний..Когда он с косолапой неясностью обнимал ее плечи или неуклюжеласково гладил по голове, ей хотелось отстраниться, оттолкнуть его тяжелую, потную руку, но она не отстранялась, а даже подавалась ему навстречу. И не только потому, что отец советовал ей быть с Кадыровым податливой и уступчивой. Она сама не могла обойтись без чьего-либо поклонения, а Кадыров из всех ее здешних почитателей казался самым достойным: как-никак хозяин колхоза, прямой ее начальник, а ласка и похвалы начальства особенно лестны и приятны. Назакатхон старалась во всем угождать Кадырову, охотно отзывалась на его отнюдь не. отеческую ласку, искусно подлаживалась к его настроению. Когда он был хмур, развлекала его ловким, бойким разговором. К^гда на что-нибудь удрученно сетовал, притворялась огорченной, сочувствующей, делала вид, что еле'удерживает слезы. Когда же он посвящал ее в свои замыслы, изумленно охала. Однако внимание Кадырова доставляло ей не только беско- рыстное удовлетворение. Пользуясь его расположением, она добивалась для себя всяческих потачек и выгод. Когда сообщала ему о кишлачных новостях, событиях и разговорах, то преподносила эти сведения, основанные чаще всего на сплетнях и досужих вымыслах, в таком толковании, какое на руку было и ей самой и Аликулу.

На следующее же утро после охоты, ближе к полудню, Кадыров пожаловал наконец в правление. Назакатхон встретила его радостным восклицанием:

–  С выздоровлением вас, раис-амаки!
– И с жеманной томностью пожаловалась: - Без вас здесь было так скучно!'

Кадыров зачем-то потер поясницу, поморщился, словно от боли, и с упреком произнес:

–  Нет тебе веры, красавица. Не могла найти времени навестить больного!

–  Стыдно было… - тихо сказала Назакатхон и застенчиво добавила: - Боялась я… Вашей жены боялась.

–  Что ее бояться! Она не волк - не съест. Пришла бы с отцом, он-то меня не забывал.

–  Сильно вам нездоровилось, раис-амаки?
– сочувственно осведомилась Назакатхон.

–  Врагу такого не пожелаю!
– сказал Кадыров и, словно желая убедить секретаршу, что недомогание еще не прошло, опять схватился за бок. Покряхтывая, он протиснулся к своему месту за столом.

Через несколько минут Назакатхон унесла опустевший графин и вернулась с полным. Кадыров подставил стакан. Назакатхон налила ему воды, которую он тут же с жадностью выпил. Стакана хватало ему на пару глотков.

–  Может, вы чаю хотите, раис-амаки?

–  Чаю? Давай чаю! Дала бы море, я бы сейчас выпил и море!

–  У вас, верно, жар…-пожалела его Назакатхон.
– Вам не надо было вставать с постели. .
– Нет, милая девушка, некогда болеть! Кол- хоз-то без Кадырова трещит по всем швам!

Кадыров говорил, а сам не отрывал глаз от лица Назакатхон. На нежно-бархатистых, как персики, щеках розовел румянец, длинные ресницы были полуопущены; в их тени, как омуты, чернели глаза. А губы былй зовущие, яркие, влажные…

Дав Кадырову вдоволь собой налюбоваться, Назакатхон ушла и вскоре принесла чай в красивой пиале, разрисованной цветами джиды, и блюдце с конфетами. Принимая из ее рук пиалу, Кадыров успел пожать пухлые пальцы девушки. Назакатхон скромно потупила взор и, как всегда делала, когда хотела изобразить смиренное смущение, прикусила нижнюю губу.

–  Спасибо, дочка, - поблагодарил ее Кадыров.
– Видишь, раис не ошибается в людях. Когда я брал тебя на работу, я знал, что лучшей секретарши мне не найти. Твой отец может радоваться, что у него такая дочь.