Считая, что разговор перешел на деловую почву, Кадыров поднялся и прошествовал к столу.

–  Мне давно известно о похождениях этих алтынсайских Лейли и Меджнуна!
– Он тяжело опустился на стул.
– Твой правдивый рассказ подтверждает, что они совсем потеряли стыд. Они могут навлечь позор на весь кишлак! Куда смотрит этот старый крикун, Муратали, который так любит драть горло… - Он хмуро побарабанил толстыми пальцами по столу и закончил: -…когда не надо.

–  А вон и сам Муратали!
– воскликнула Назакатхон, показывая на окно.
– Вон идет по улице!

–  Легок на помине!-проворчал Кадыров.- Ты вот что… Позови-ка его ко мне. И побудь пока у себя. Мне надо с ним поговорить. к

Назакатхон вышла. Вскоре перед столом Кадырова выросла поджарая фигура Муратали. Бригадир возвращался с поля. Его старый халат, бельбох и сапоги - все было серым от пыли.

Кадыров через силу приветливо ему улыбнулся, широким гостеприимным жестом пригласил сесть, посетовал, что Муратали ни разу не зашел к нему за время болезни.

Муратали оправдывался:

–  Сам знаешь, раис, пора сейчас горячая, ни минуты нет свободной.

Кадыров осведомился, далеко ли направлялся Муратали.

Старик объяснил:

–  В магазин, говорят, привезли сапоги. Я и надумал купить, старые-то тесноваты…

Закончив все расспросы, Кадыров решился наконец заговорить о том, ради чего позвал бригадира. Но речь свою он повел издалека, зная, как своеволен, как вспыльчив старый Муратали: скажешь ему неосторожное слово, так он из упрямства может затеять горячий спор.

–  Ты знаешь, дорогой, как я тебя уважаю, - начал Кадыров, разыгрывая грубоватую дружескую откровенность.
– Не один пуд соли мы с тобой съели. Ты меня всегда поддерживал… Гхм.,. я - тебя.

Муратали выжидающе молчал. Кадыров в разговоре с Назакатхон напрасно назвал его крикуном: старик, пока его не задевали, был немногословен.

–  И дочь твоя мне как родная, - продолжал Кадыров.
– Помнишь, у нее еще молоко на губах не обсохло, а я взял ее в секретарши. Три года она была у меня под крылом, каждая колючка, вонзавшаяся ей в ногу, причиняла мне не меньше боли, чем ей самой. Я учил и воспитывал Михри. Я доверял ей! Я, как отец, переживал за нее. Так что я тоже в ответе за твою дочь.

Тонкие губы Муратали были сжаты, и лишь глаза, колюче сверкавшие из-под седых кустистых бровей, выдавали его настороженную заинтересованность.

–  Славная девушка твоя дочь. Потому и друзей у нее - хоть пруд пруди. Все тянутся к ней, как к солнцу!
– Кадыров, понял, что зарапортовался, остановился с разгона и сказал уже деловитым тоном: - М-да… Только этому солнцу я посоветовал бы быть поразборчивей. Ты знаешь, с кем якшается твоя дочь?

–  Керим хороший парень, - строптиво молвил Муратали.

–  Да ты что, ослеп!-разозлился Кадыров.
– Весь кишлак смеется над нашими Лейли и Меджнуном! Только и слышишь ото всех: Михри виснет на шее у Керима, Керим, как тань, повсюду тянется за Михри! Везде вместе: в клубе, в кино, на танцах.

–  Парням и девушкам не заказано ходить в:ннцо,-упорствовал Муратали, хотя сам был готов излить на дочь и Керима потоки ярости.
– Теперь не старые времена.

–  Нынче, значит, дозволено заниматься лю-.бовными шашнями?
– усмехнулся Кадыров.-

Нет, дорогой, луну подолом не закроешь. Михри и Керим забыли приличия. Ты думаешь, они ходят в кино смотреть фильмы? Да им там просто удобней обниматься!

–  Кто это видел?

–  Весь кишлак говорит об этом! А без ветра, сам знаешь, листья не колышутся. Вот притащит Михри в твой дом внука, посмотрим, как ты тогда запоешь.

Муратали встал, оперся дрожащими рунами о стол.

–  Не возводи на мою дочь напраслину, раис! Михри не опозорит своего отца. И Керим…

–  Керим!..
– Кадыров откинулся на стуле, тучное его тело сотряс издевательский хохот.
– Да для этого сопляка нет. ничего святого. Он и меня… гм… Он поносит тебя на всех перекрестках. Ты, я слышал, стал ему подпевать, а*вот он тебя не жалеет! Это он уговаривает Михри бросить родное гнездо и поселиться в новом кишлаке! Это он, Керим, раззвонил по всему кишлаку, что отец у Михри - темный, отсталый и, как скупой над золотом, трясется над костьми своих предков. Ты их защищаешь, а они смеются над тобой, старым дурнем!

–  Бог покарает тебя, раис, если ты говоришь неправду.

–  Не мастер я на выдумки, - строго сказал Кадыров.
– Я тебе и твоей дочери добра желаю. С Михри спрос невелик, она еще несмышленая девчонка. Для нее же будет лучше, если она станет держаться подальше от Керима. Тогда и сплетники прикусят языки. Так-то вот, дорогой.

Муратали ничего не сказал Кадырову, только клокастые его брови встопорщились, как иглы у ежа. Выйдя из правления, он направился не к магазину, а в поле. Кадыров, проследив за ним взглядом и убедившись, что ему удалось-таки допечь старика, что Михри теперь не поздоровится, вдруг помрачнел, сжал кулаками виски и неожиданно для себя, с тяжелой, равнодушной брезгливостью, подумал: «Докатился ты, раис. Докатился…» Кадыров сам не понимал, что с ним происходит. Казалось бы, он отвел душу, убил одним выстрелом трех зайцев, насолив сразу и Михри, и Муратали, и Кериму. Ему бы потирать руки от удовольствия: поделом, мол, вам, горлопаны! А он не чувствовал удовлетворения, на душе было тягостно и горько.