Марина судорожно сглотнула. «Кажется, лучше уходить». Диана, похоже, прочла ее мысли.

— Дождь вроде стихает, можно двигать. Тут, может, еще кто пойдет по дороге — лучше рядом не стоять. Пойдем, покажу.

Она как-то неуклюже поднялась, потянулась, сморщившись, и пошла в ту сторону, где торчала над деревьями верхушка ЛЭПовской опоры. Шла она, прихрамывая на правую ногу. Марине, идущей следом, было несколько не по себе, но она не смогла не спросить.

— Ты не ранена?

— А? Не, это старое. Об папаню неудачно споткнулась. До свадьбы заживет.

Они вышли на просеку, где в обе стороны бежали молчаливые пустые провода, держась за металлические елки, как гирлянды.

— Вот так иди, — Диана махнула рукой вдоль просеки, — Только не сворачивай. А то Дэновы ребята могут не то подумать. А мне назад. Задание у меня, понимаешь ли. Что папаня гонял туда-сюда, что Дэн — подай-принеси. Оба уроды, если по чесноку.

С этими словами она похромала назад. Марина выждала, пока та скроется из виду, чуть прошла по просеке, а потом резко нырнула обратно в лес.

Слишком рано нырнула, чтобы остаться незамеченной.

Дождь сменился моросью, а из-за туч даже показалось солнце, давая ложную надежду на тепло. Марина шла, но не по просеке, а рядом, по лесу, стараясь не терять стальные столбы из виду.

Спустя некоторое время тучи ушли совсем. Стих ветер. «Если на минутку забыть о ядерной ракете под землей, то идти станет чуточку веселее. Ох, какая я оптимистка сегодня!». Она утешала себя мыслью о том, что отец все-таки не даст Лизу в обиду. Другое дело, что способ недавания в обиду у отца мог принять самые неожиданные формы.

Она довольно бодро отшагала час или полтора, пока желудок предательски не свело от голода. Марине пришло в голову, что отойти чуть подальше в лес и попытаться развести костер — это хорошая идея. «Надо спокойно посидеть, собраться с мыслями. Зачем бежать сломя голову, если их там нет», — думала она, и сама себе возражала: «А что, Диана соврать не могла?».

Наткнувшись на упавшую сухую ель, Марина принялась обламывать ветки посуше и потоньше. Сложив их аккуратной кучей, она вдруг остановилась. Несколько недоуменно взглянула на правую ладонь, словно обдумывая внезапно пришедшую мысль. Вернулась к ели, взялась за нижнюю ветку — с руку толщиной. Придерживая левой рукой, взялась правой у основания, уперлась ногой в ствол и — переломила. Хруст ветки отдался в ногах и спине, от неожиданности она едва не потеряла равновесие.

— Ух, — выдохнула она, держа ветку как дубину.

— Здорово, — согласился кто-то издалека. Марина закрутила головой в поисках говорившего, и тот решил помочь, — Я на холме. Извини, не могу подойти к тебе сам.

Она, наконец, разглядела. Мужчина, может даже юноша, только сильно заросший и грязный, сидел, прислонившись к старому дубу. Кора у самого основания треснула и расползлась, и сидящего будто вдавило в древесину. Руками он обнимал колени, смотрел на нее с улыбкой. Приятной, доброй улыбкой.

— Я немножко привязан, — извинился он, — Я подумал, вдруг ты сможешь сломать цепь.

Приблизившись, Марина действительно увидела цепь. Она трижды опоясывала парня, оставив заметные потертости на видавшей виды куртке. Ей показалось, что за плечами его тоже блестит что-то металлическое.

— У тебя не найдется еды? — спросил он. Подойдя, Марина стащила рюкзак и достала последние пять батончиков.

— Держи.

Он осторожно взял один из них, очень неспешно развернул и, благодарно кивнув, принялся за еду.

— Давно ты тут?

Парень откусил батончик, с наслаждением прожевал, проглотил и только потом ответил.

— Честно, не знаю. Меня привязали еще когда все началось.

— Боже… За что?

— За это.

Он обронил обертку, сцепил руки в замке, запрокинул голову — и начал меняться.

Превращение было долгим, медленным. Сначала руки потеряли цвет, будто сбросили кожу. Затем они слились в колышущуюся металлическую массу, в которой начали формироваться пулеметный ствол и сошка. Зыбкие, нечеткие, как оплавленный воск. А дальше дело не шло. Что-то заело в отлаженном механизме, по едва оформившемуся оружию прошла дрожь. Ствол изогнулся причудливо и нацелился парню в рот. Марина с ужасом подумала, что машины убьют его, и протянула руку — с мольбой в глазах протянула.

Но случилось иное. Приклад вдруг надулся, как мыльный пузырь, и лопнул. Золоченым цветком раскрылся раструб. Юноша поймал губами мундштук и саксофон окончательно оформился, заблестел, запел. Звонко, певуче, неожиданно радостно.

Марина озадаченно посмотрела на него, потом перевела взгляд на свою руку. Та на всякий случай сложилась в винтовку.

— А у меня теперь вот это, — пояснила она, — Тебе повезло.

— Думаешь? — он оторвался от инструмента, — Выглядело это донельзя глупо. Все бегают, сражаются, а я стою как дурак. В голове барабаны, и вроде тоже надо бегать и убивать, но в руках-то не оружие.