Столкнули камни в воду. Никон свой «барашек» кинул особо, прочитав молитву.

— Строил монастырь, а теперь, Бог даст, хоть крест воздвигну.

— Ночью приехала испросить твоего благословения, святейший, игуменья Марфа из Воскресенской девичьей обители.

— Все будут у нас! Все! Кто опоздает — на коленках приползёт.

— Стало быть, Марфа прозорливая.

Никон показал чётками на берег. Поплыли.

— Позови матушку в келью, — сказал Никон Флавиану, отправляясь на стройку.

— Пустит ли Наумов?

— А ты его не спрашивай. Пусть по всякому делу, хоть из-за гвоздя, ко мне приходит.

Никон строил новые кельи, а Наумов не знал, как ему быть. Строился патриарх широко: смиренный монастырь превращался в терем. Строить Никону не воспретили, но ведь он — инок! — игумена Афанасия на посылках держит. Иосиф, архимандрит, на запреты не горазд. К Никону является, склоня голову.

Игуменья Марфа слушала святейшего, подняв шёлковые свои бровки. Чёрные ресницы стрелами, глаза — милее незабудок, губы сложены ласково, будто что-то сказать хотят, а не скажут.

Никон, помолодев лет на тридцать, вспоминал, как строил на Валдае Иверский монастырь.

— Если бы не твоё святейшество, мы бы и не ведали об Иверской иконе! — простодушно сказала Марфа.

— Не человека хвали — Бога. Хочу я, матушка, — сказал Никон прямо, — чтоб твои певуньи приезжали ко мне в Богоявленскую церковь на воскресные да на все праздничные службы.

— Поют, как везде! — быстро ответила Марфа, опустив глаза, но от похвалы зарумянилась.

— Обо мне, чай, никто не скажет — соловей, а вот твоих певуний райскими птахами именуют.

— Инокиня Манефа расстаралась. Уж так регентует, что её у меня чуть было не украли.

Глянул Никон на Памву, и на стол подали блюдо с невиданными в здешних краях огромными яблоками. Выпил с матушкой чару вина душистого, сладкого, из жарких земель. Дал денег на кружева — украсить церковь и будущую свою келью.

Уехала игуменья, увозя яблоки и неясные, но громоздящиеся друг на друга многие надежды.

Едва игуменья за порог, пожаловали крестьяне из патриарших сел Короткова и Богословского. Привезли деньги святейшему, но просили написать грамоту от посягательств местных властей.

Монах Пров, присланный недавно из Нового Иерусалима, пошёл к игумену Афанасию за чернилами, за печатью.

Прибежал с одной только печатью, красный, разобиженный.

— Пристав Наумов чернила отнял!

Явился и сам Наумов. Гроза грозой!

Никон стоял перед распахнутым окошком и благословлял купца-молодца.

Купец с огромной прибылью продал товары и, помня, что благословил его святейший, подал опальному кошелёк с деньгами да кунью шкурку.

Купца теснил настойчивый дедок, тянул Никону денежку, приказывая:

— Ты сам помолись о Матрёне! Всякий сирота был ей как родная кровь. Всем была мать и слуга. Помолись о душе её! Да денежку-то возьми. Без подаяния молитва крепка ли? Ты возьми денежку-то мою! Святейший!

Никон благословил купца, дал поцеловать руку и наконец обратил взор на старика:

— Что попусту мелешь языком?! Денежку твою давай. Помолюсь о Матрёне, царство ей небесное. А ты бы шёл к моим строителям. Топор из рук не валится?

— Да я один в починке-то нашем церкву ставил!

— Вот и потрудись... За труды тебя и накормят и заплатят.

По дороге, заворачивая, пылила лихая тройка, и Наумов, отстранив Никона от окна, закрыл его, задёрнул занавеской.

— Благослови, святейший, выйти к людям! — поклонился Никону Памва.

— Какой он тебе святейший?! Он всего лишь инок! Пусть он перед тобой спину гнёт. Ты иеромонах!

Подошёл к окну, растворил, закричал на толпящихся людей:

— Все прочь! Здесь нет святейшего, здесь — государев опальник, низверженец вселенских патриархов!

Захлопнул окошко. Приказал стрельцу, с которым пришёл:

— Ступай к игумену, пусть даёт железную решётку. Нынче же поставь на окошко! — Повернулся к Никону: — А дорогу я перенесу за версту... Нашли у кого благодати искать! Дурьи башки!

— Вот помолюсь Господу, и будешь ты служить мне, сживающий меня со свету, как раб! — воскликнул Никон, зловеще краснея.

— Святейший, полежал бы ты! — испугался Флавиан.

— Не смей называть его святейшим! — топнул ногой Наумов. — Есть в России патриарх! Двух не надобно.