– Люсюньчик, ну как ты?
– заботливо льнула к ней с одного боку Юлечка, и не слушая, тут же укоряла: - Ну, что же ты!.. Ну, разве так можно!..

С другой стороны бубнил своё Олежка, тоже пытаясь скрыть за болтовнёй нервное потрясение:

– Ты издеваешься - второй раз при мне в обморок падать! Тебе, Рыжая, лечиться надо...

И в это время сверху, чуть не у них над головами, раздался треск, затем - обвально нарастающий шелест, и что-то большое и тяжёлое с грохотом повалилось рядом. Все трое испуганно вжали головы в плечи, хотя смысла в этом движении не было никакого - если бы упавшая ветвь, величиной с хорошее дерево, свалилась на них, то не спасли бы даже каски.

– Нифига себе прико...
– начал Олежка, но тут в вышине снова начало подозрительно потрескивать и он, недолго думая, подхватил Люду под руку: - Валим отсюда!!!

Когда они отбежали на безопасное расстояние, с шумом упала вторая ветвь. Дерево, простоявшее явно не одну сотню лет, разваливалось прямо у них на глазах! Просто кино какое-то... Может и кино, но, глядя на него, у Люды внутри всё закрутилось болючей жалостью, будто от неё самой отрывались и падали эти ветви, не в силах больше бороться с тяжестью. Словно перед нею тонул корабль, с которого их сняла последняя лодка. Словно только для неё столько лет держалось на краю пропасти это огромное дерево, и вот теперь, отпустив её, потеряв смысл своего существования, могло наконец упасть. Будто это её родной дом рушился сейчас, погибая на краю пропасти...

Начала трещать и клониться ещё одна ветвь. Олежка замер, ожидая бесплатного представления. Юлька тоже открыла в предвкушении рот, в то же время опасливо поглядывая на подругу. И Люда не выдержала. Резко развернувшись, она побрела прочь, куда угодно, лишь бы не слышать скребущего по нервам звука разрушения.

– Люсь! Люськин, куда ты? Подожди!
– нагнало её сзади.
– Рыжая, ты чего?!

– Ни...чего...
– буркнула Люда, едва сдерживая спазмы-рыдания.

Сзади затрещало так, словно разваливался уже сам ствол, а звук падения ушёл куда-то вниз, замирая на склоне гряды шорохом оползающих остатков. Люда вздрогнула и, не оглядываясь, рванула в лес, едва успевая смотреть под ноги. Зацепилась раз, выровнялась, опять споткнулась. Едва успела убрать глаза от больно хлестнувшей по лицу ветки, не глядя, бросилась вперёд. Под ступнями громко хрустнуло, ноги переплелись с подскочившим от давления сушняком. Потеряв таки равновесие, Люда с размаху врезалась подставленными локтями в землю. И тогда, уже не в силах сдерживать себя, разрыдалась.

Она ревела как маленькая - долго, с чувством, взахлёб, сама себе удивляясь. Плакала, пока не стало легче, пока жгучая боль не вышла вся со слезами. Только тогда, наконец затихнув, Люда решилась подняться. Едва она завозилась, её тут же подхватили под руки.

– Не-не, не надо, я сама...
– начала она, неловко пытаясь плечом стереть с лица слёзы (остальные части рук для этого уже не годились), но не сдержалась и ещё раз судорожно вздохнула: - Ы-ых...
– А на лицах у Юльки с Олежкой проявилась непередаваемая смесь облегчения с тем, что нормальные люди показывают, крутя пальцем у виска...
– Ладно... пошли, что ли...

Миклуха молчала до самого дома. Очень нехорошо молчала, безжизненно. Так мог бы молчать альпинист, не удержавший товарища над пропастью. Или вынесший раненого друга боец, которому сообщили, что друг всё равно умер. Люда не вмешивалась. Её бы саму кто утешил... Даже Олежка и тот, скоропостижно чмокнув Юлечку, быстренько смылся перед общагой. Хотя это было нормальным - если Юлька ещё как-то видела смысл в происходящем, то дружок её наверняка терялся в непонятка, мысленно примеряя к Люде смирительную рубашку.

"...а то ещё курвиметр оторвёт", - Люда со вздохом проводила его взглядом.

"Лю!
– неожиданно отозвалась Миклуха и робко добавила: - Мама..."

От этого "мама" у Люды внутри всё словно перевернулось, потому ответить она смогла не сразу:

"Да, солнышко?"

"Ты меня любишь?"

Если бы Людына душа не была вверх тормашками от предыдущих слов, то перевернулась бы снова.

"Люблю... Куда ж я денусь?!" - попыталась она отшутиться, но малАя тона не приняла.

"Ты меня не оставишь?" - очень серьёзно спросила она, но за этой отстранённой серьёзностью, как тень за занавеской стояла ТАКАЯ надежда, что Люда поспешила успокоить:

"Нет, что ты! И не подумаю..."

"А... ещё другую - меня?.." - продолжила добиваться Миклуха, но замолчала, словно у неё не хватало слов.

"К-какую "другую" тебя?" - мозг при попытке объять непонятное оцепенел, дожидаясь прихода смысла. Но тот не торопился.

"Ну-у-у... меня... и ещё - меня... ту, которая в лесу... где дерево... дуб..."

Попытка внутреннего голоса съехидствовать по поводу личного детского сада была перехвачена на взлёте и резко затолчена вглубь, не исключено, что в спинной мозг. Шутить над ТАКИМИ чувствами Люда была не способна.

"Так... подожди... Вас теперь двое?" - осторожно уточнила она.

"Не-е-е... я - одна... Я пришла с тобой... И я уже была там... Ты же видела... меня... Лю, я не могла остаться!.. Я бы там погибла!!.. Ну как ты не понимаешь?!!
– голос Миклухи сорвался.

"МалЕнька..." - так ничего и не поняв, Люда готова была на пару с Миклухой расплакаться от сочувствия и, как могла нежно, словно гладила большого пушистого щенка, объяснила: - Ты - моя ма-а-аленькая... Я тебя не оставлю... сколько бы вас... тебя ни было".