Ведьма, что живёт в болоте? О, прошу тебя! Большей глупости вовек не слыхать!

Глава 13. В которой Энтен приходит в гости

Сёстры Звёзд всегда заводили себе подмастерье, и всегда – молодого мальчишку. На самом деле, подмастерьем он не был – скорее уж обслугой. Они нанимали его, когда ему было девять лет, и держали, пока не выдыхали ему свой приговор.

Каждый раз каждый мальчишка получал один и тот же приговор.

– У нас были такие огромные надежды! – отвечали ему. – Но он так разочаровал нас…

Некоторые мальчишки служили неделю, некоторые продержались целых две. Энтен знал одного из школы, что сумел провести там всего лишь один день. Большинство из них выпроваживали в лет двенадцать-одиннадцать, когда они уже начинали осваиваться. После того, как им становилось известно, что там, в высокой башне, прячутся знания, как только испытывали жажду к нему, их сразу отпускали.

Энтену было двенадцать, когда он получил свой тот самый день, на следующий миг после того, как ему – после стольких лет прошения! – дали привилегию посещать библиотеку. Это оказалось сокрушительным ударом.

Сёстры Звёзд жили в башне, в огромной и массивной, что умела сама отводить от себя посторонние взгляды и сводить с ума. Башня стояла в самом центре Протектората и бросала тень на весь город.

Сёстры хранили свои библиотеки, и склады, и оружие в бесконечных подземных коридорах. Там были комнаты для трав, и комнаты для боёв, и комнаты для сражений… Сёстры были искусными во всех известных языках, в астрономии и в ядах, в танцах и в металлургии, в боевых искусствах и в творчестве, а ещё в тонкостях жизни наёмников. Надземные комнаты были обыкновенными жилищами сестёр, всего три комнаты – места для встречи, - а ещё непроницаемые тюремные камеры оказались здесь, пыточные и небеса обсерватория. И связывались они странной сетью угловатых коридоров и бесконечных лестниц, что, казалось, закручивались одна вокруг другой в этом огромном здании, от глубин и до самого-самого верха. И если кто-то был достаточно глуп, чтобы пойти сюда без особого разрешения, то много дней мог блуждать внутри, так и не сумев сыскать выход.

За долгие годы в башне Энтен наслушался ворчания сестёр в их тренировочных комнатах, а ещё он мог слышать рыдания из тюремных комнат и пыточных камер, и слышал, как сёстры устраивали очередные жаркие дискуссии о звёздах и о том, из чего состоят луковицы Зирина, а иногда даже прислушивался к их спорам относительно смысла той или иной поэмы. И пение сестёр он слышал, и то, как они мололи муку, перебирали травы и точили ножи. Он научился выполнять приказы, очищать уборные, сервировать столы, подавать замечательный обед, и стал почти что мастером изобразительного искусства по части нарезания хлеба. Он изучил требования к каждой чашечке чая и к тонкости подаваемого бутерброда, привык стоять неподвижно в углу комнаты и прислушиваться к тихому разговору, запоминая каждую деталь, но никогда не позволяя говорившим понять, что он и вовсе присутствовал здесь. Сестры довольно часто хвалили его в те времена, пока он был в башне, радовались тому, как он быстро и стремительно писал, насколько был вежлив. Но этого оказалось недостаточно. На самом деле, совершенно. Чем больше он узнавал, тем больше понимал, сколько ускользало. Знания таились в пыльных томах на полках библиотек, и Энтен жаждал заполучить буквально каждую из них. Но ему не было позволено. Он работал. Он делал всё, что мог – и старался не думать о книгах.

Тем не менее, однажды он вернулся в свою комнату и обнаружил, что его вещи уже были упакованы. Сестры прикололи записку к его рубашки, отправляя домой, к матери.

"У нас были большие надежды, - вещала записка, - но он разочаровал нас".

Он их никогда не разочаровывал.

И теперь, будучи Старейшиной в обучении, он должен был находиться в зале Совета, готовиться к ежедневным слушаньям, но не мог. Оправдавшись вновь, почему пропал на день Жертвоприношения, Энтен заметил отчётливую разницу в отношении к нему Старейшин. Они бормотали всё больше. Бросали на него косые взгляды. А дядя, что хуже, отказывался и вовсе смотреть на него!

Он не подступал к башне с момента своего ученичества, но теперь Энтен чувствовал, что пришло время посетить сестёр, что стали для него семьёй на короткое время, хоть странной, сдержанной и убийственной по общему мнению, но всё ещё семьёй. Он повторял про себя это, когда дошёл до дубовой двери и постучал.

Разумеется, была ещё одна причина – но Энтен едва ли мог признаться в этом самому себе и постоянно собирался.

Ответил его младший брат, Рук. Как обычно, с насморком, и волосы его немного отрасли – но ведь Энтен в последний раз видел его больше года назад.

– Ты здесь, чтобы забрать меня домой? – в голосе Рука смешались надежда и стыд. – Я тоже их разочаровал?

– Рад видеть тебя, Рук, - Энтен потрепал брата по голове, словно он был просто милой собачонкой. – Но нет. Ведь ты здесь только год, и у тебя ещё много времени, чтобы в самом деле их разочаровать. Есть ли сестра Игнатия? Я хотел бы поговорить с нею.

Рук содрогнулся, и Энтен не мог винить его в этом. Сестра Игнатия была грозной женщиной. И страшной. Но Энтен всегда получал от неё поручения, и она, кажется, его даже любила. Остальные сёстры убедились в том, чтобы он знал, насколько это было редко. Рук привёл своего старшего брата к сестрам, но Энтен мог бы проделать этот путь самостоятельно с завязанными глазами. Он знал здесь каждую ступень, наощупь определял дёрн на древних стенах, изучил каждую скрипучую половицу. Все эти годы он мечтал о том, чтобы вернуться в башню.

– Энтен! – промолвила из-за стола сестра Игнатия. Она, судя по всему, как раз переводила тексты по ботанике. Это была величайшая страсть в жизни сестры Игнатии. Её покои были переполнены растениями всех видов, она приносила их из самых таинственных участков леса, даже болота, некоторые даже из всего-всего мира, с помощью особых людей в городах по ту сторону пути.

– Что ж, мой дорогой мальчик… - промолвила сестра Игнатия, поднимаясь из-за стола. Каждый её шаг в сторону Энтена заставлял комнату вспыхнуть странным, но приятным ароматом, а после его лица коснулись её жилистые, сильные руки. Она нежно похлопала его по каждой щеке, но было всё ещё отчасти неприятно. – Ты так похорошел с того мига, как мы отослали тебя домой!