И всё же.

Каждый раз, когда она пыталась смотреть на корешки, глаза словно скользили с одной стороны в другую, словно эта книга была сотворена из масла и стекла, а не из кожи и чернил. Этого не происходило, когда она смотрела на корешок "Жизни звёзд" или копии любимой Механики. Но некоторые книги оказывались столь же скользкими, сколь и шарики в масле. Более того, когда она наконец-то тянулась к одной из них, она находила себя вдруг необратимо потерянной – она словно засыпала и просыпалась там, где не бывала, она будто бы забывала о реальности. Внезапно, она понимала, глаза куда-то косили, голова кружилась, а в мыслях появлялись обрывки стихов или какая-то очередная дивная история, о которой она прежде ничего не слышала. Иногда она возвращалась в чувство спустя минуту, иногда – через пару часов или даже полдня, качала головой, чтобы не позволить собственному мозгу испортиться, иногда приходила в себя на земле и задавалась вопросом, что она так долго делала в этом месте.

Она никому об этом не рассказала. Не поведала бабушке, не нашептала на ухо Глерку. И Фириану, разумеется, не сказала ни слова. Она не хотела их беспокоить. Эти изменения казались слишком неловкими. Слишком странными. И поэтому она держала всё в секрете. До этой поры они иногда странно косились на неё, давали нечестные ответы на вопросы, словно уже знали, что с нею что-то не так… И эта неправдивость билась в её теле головной болью, от которой она никуда не могла сбежать.

Случилось ещё кое-что, когда Луне исполнилось двенадцать – она принялась рисовать. Она рисовала постоянно. И бездумно, и когда была в осознанном состоянии. Она рисовала лица, места, мельчайшие детали растений и шерстинки животных, там тычинка, сям лапа, а вот – сгнивший зуб слишком старой козы. Она рисовала звёздные карты и карты свободных городов, а ещё - карты мест, что существовали исключительно в её воображении. Она рисовала башню с каменной кладкой и бесконечными коридорами, лестницами, что переплетались в её глубинах, и башня нависала над городом, залитым туманом. Она рисовала женщину с длинными чёрными волосами. И людей в мантиях.

Бабушка могла лишь без конца давать ей бумагу да перья. Фириан и Глерк сделали карандаши из древесного угля и камышей. И она никогда не могла насытиться.

Позже, в этом же году, Луна со своей бабушкой вновь отправилась в Свободные Города. Её бабушку там всегда очень ждали. Она проверяла состояние беременных женщин и давала советы акушеркам, лекарям, аптекарям. И хотя Луна прежде любила Свободные Города по ту сторону леса, на этот раз путешествие казалось для неё тягостным.

Её бабушка, стабильная, будто валун, за всю жизнь Луны впервые начинала слабеть – и беспокойство Луны о её здоровье кололо кожу бесконечными шипами на её платье.

Ксан хромала весь путь, и от этого становилось только хуже.

– Бабушка, - промолвила Луна, наблюдая за тем, как её бабушка содрогалась на каждом шагу. – Ну почему ты всё ещё ходишь? Тебе давно уже пора просто сидеть! Я думаю, для тебя просто необходимо – присесть прямо сейчас, в эту минуту! Вот, только посмотри. Давай зайдём, немного посидим, и тебе станет много лучше.

– О, что за вздор! – отмахнулась её бабушка, тяжело опираясь на свой посох и вновь морзась. – Чем больше я буду сидеть, тем больше времени займёт это бесконечное путешествие…

– Чем больше ты будешь ходить, тем хуже будет утром! – возразила Луна.

Каждое утро, Казалось, Ксан одолевала новая боль и новая болезнь. Помутнели глаза, ныли плечи. И Луна была вне себя.

– Хочешь, я посижу у тебя в ногах, бабушка? – спросила она Ксан. – Хочешь, я расскажу тебе историю или спою тебе песенку?

– Ну что ты, дитя моё… - вздохнула бабушка Луны.

– Может быть, тебе стоит что-нибудь съесть. Или немного выпить. Чаю, например. Хочешь, я сделаю тебе чай? Но, возможно, следует присесть. Чтобы выпить чаю.

– Я прекрасно себя чувствую. Я ходила здесь куда больше, чем могу сосчитать, больше, чем должна, и никогда никаких проблем не было. Ты слишком много уделяешь этому внимания, - но Луна знала, что в её бабушке что-то радикально переменилось. Теперь появилась дрожь в её уверенном голосе, и тремор одолел руки и ноги. И она стала такой тонкой! Раньше бабушка Луны казалась похожей на луковку, приземистой, но она всё ещё была поразительно милой, а объятия её были невообразимо мягкими. А теперь она стала хрупкой, нежной и лёгкой, словно сухая травинка, что рушилась, завёрнутая в бумагу, от каждого слабого порыва ветра.

Когда они прибыли в город под названием Агони, Луна помчалась вперёд, к дому вдовствующей женщины, что как раз жила на границе.

– Моей бабушке нехорошо, - обратилась она к вдове. – Только не говорите ей, что я об этом вам сказала!

И вдова отправила её почти взрослого сына (звёздное дитя, равно как и многие другие) к целителю, а тот помчался к аптекарю, а тот к мэру, мэр же оповестил Лигу Дам, что предупредила Ассоциацию джентльменов, Ассоциацию Часовщиков и Мастеров, потом Котельную и городскую школу. И к тому времени, как Ксан доковыляла до вдовьего сада, там собралась половина города, выстроила столы и палатки, и целые легионы были готовы оказать старухе посильную помощь.

– Ох, что за глупости… - выдохнула Ксан, впрочем, с благодарностью опустившись в подставленное молодой женщиной в садовой траве кресло.

– Мы думали, так будет лучше, - ответила вдова.

– Я подумала, что так будет лучше, - поправила её Луна, и, казалось, целая тысяча рук похлопала её по щеке и потрепала по голове.

– Такая хорошая девочка! – бормотали горожане. – Мы ведь знали, что она будет лучшей из лучших девочек, лучшей из лучших девушек, а потом станет лучшей из лучших женщин. Как приятно оказаться правыми!