И тогда между нею и ребёнком встал мужчина.

– Стой! – прокричал он. Лицо его было покрыто шрамами, в руках оказалось оружие.

Лужа магии, что сейчас была усугублена страхом, удивлением, беспокойством за ребёнка, что оказался за спиной этого опасного пришельца, вдруг обратилась настоящим приливом. Он промчался по костям Ксан, освещая её мышцы, заставляя кожу сиять, и даже волосы зашипели магией.

– Сойди с моего пути! – прокричала Ксан, и голос её загудел среди скал. Она чувствовала, как волшебство исходит из центра земли, проходит через её ноги и с головы срывается в небеса, взад и вперёд, взад и вперёд – и массивные волны бьются о берез её безбрежной силы. Она протянула руку и схватила мужчину, и тогда он громко закричал, словно всплеск ударил его прямо в солнечное сплетение, заставляя потерять возможность дышать, как будто отбросил куда-то в сторону с невообразимой силой… И вправду, Ксан с лёгкостью могучей ведьмы отшвырнула его – словно он оказался обыкновенной пушинкой, тряпичной куклой, не имеющей особого веса. И она превратилась в огромного ястреба, спустилась к ребёнку, когтями вцепилась в пелёнки и подняла ребёнка в небо.

Ксан не могла быть таковой – магии бы просто не хватило, - но довольно долго они с ребёнком были в воздухе на гребне ветра. Там она могла бы давать ему еду и дом, если, конечно, первая не рассыплется на части – а ребёнок всё вопил и вопил.

Сумасшедшая в башне наблюдала за тем, как трансформировалась колдунья. Она ничего не почувствовала, когда увидела, как перья прорвались из её пор, как расширились её руки, а тело стало короче, когда старуха внезапно завопила от своей могучей власти и от необъятной и необратимой боли.

Сумасшедшая вспомнила вес младенца на руках. Запах его кожи. Вспомнила то, как радостно новая пара ножек била её по рукам. Как ручонки изумлённо касались завитков маминых волос.

Она помнила, как прижимала её к груди, а спиной вжималась в крышу.

Вспомнила ноги на стропилах. Вспомнила, как сильно мечтала полететь.

– Птицы, - пробормотала она, когда улетала ведьма. – Птицы, птицы, птицы…

В этой башне не существовало времени. Здесь жила одна только потеря.

По крайней мере, сейчас.

Она смотрела на юношу, лицо которого сплошной пеленой покрывали шрамы. О, она жалела о шрамах! Она не хотела этого делать! Но он был добрым мальчиком, умным и любопытным, и сердце у него – хорошее. О, какой же ценной была его безмерная доброта! Его шрамы, она знала, будут отгонять всех глупых девиц прочь. А он заслуживает кого-то необыкновенного, кто обязательно его полюбит.

Она смотрела на него – и смотрела на бумажного сокола. Она наблюдала, как тщательно он раскрывал плотные складки, распрямлял бумагу на камне. Там не было карты. Но были слова.

Не забывай, - говорила одна сторона.

Вот что я имею в виду – вещала другая.

И в её душе бились тысячи птиц, птиц из бумаги, птиц их перьев, птиц из ума и сердца, и они мчались по небу и парили среди прекрасных деревьев.

Глава 19. В которой есть путешествие в город Агони.

Для существ, что любили Луну, время промелькнуло словно пятно. Луна, однако, беспокоилась – ей словно никогда не исполнится двенадцать! И каждый день казался ей тяжеленым камнем, который следовало поднять на вершину невообразимо высокой горы.

И в тот же миг, каждый день росли и росли её знания. Каждый день мир и расширялся, и сжимался – чем больше узнавала Луна, тем больше разочаровывалась, сколького не знает. Она быстро училась, быстро разбиралась и быстро бегала – а иногда вспыхивала раздражением. Она ухаживала за козами, она присматривала за курами, присматривала за своей бабушкой, за её драконом и за её прекрасным болотным чудищем. Она знала, как задобрить молоко, как испечь хлеб и как сотворить какое-то интересное изобретение, как выстроить некое хитрое здание и как вырастить растения, и как отжать сыр и стушить рагу, как подпитать ум и душу. Она умела держать дом в чистоте, хотя, по правде, занималась этим не так-то уж и часто, шить платья и вышивать – и превращала узоры в восхитительную реальность.

Она была ярким ребёнком, опытным ребёнком, ребёнком, что любил и был любим.

До поры, до времени.

Но что-то пропало. Какой-то разрыв в её знаниях. Разрыв в её жизни. Луна чувствовала это. Она надеялась, что когда ей станет двенадцать, проблема попадёт, но нет. Она никуда не делась.

Вместо этого, когда ей наконец-то стало двенадцать, Луна заметила, что меняться всё стало совсем не в лучшую сторону. Она впервые в жизни стала выше собственной бабушки. Она стала более раздражительной. Нетерпеливой. Деструктивной. Она ругалась на бабушку. Она ругалась на болотное чудище. Она даже однажды крикнула на дракона, который был столь близок её сердцу, будто бы настоящий брат-близнец. Разумеется, после она извинилась перед каждым из них, но сам факт того, что раздражение неумолимо подступало, отменить было нельзя. И Луна задавалась вопросом, почему ей всё так сильно досаждает.

И ещё одно. Луна всегда считала, что прочитала каждую книгу в мастерской, а теперь вдруг стала понимать, что там их было много больше, и некоторые она и вовсе никогда не брала в руки. Она знала, на что они были похожи, знала, где они находились на полках. Но она не помнила ни единого названия, не могла вытащить из глубин памяти ни единого слова относительно их содержания.

Вскоре она стала замечать, что не была способна даже прочесть слова на корешках некоторых томов. А ведь она должна была быть в состоянии их прочитать! Ведь слова для неё были не чуждыми, да и писать она умела вот уж сколько лет, сколько раз пользовалась этим своим умением! Буковки цеплялись одна за другую и должны были подарить ей невероятный смысл…