Шрифт:
Никто не знает, что на самом деле делает с детьми ведьма. Да никто и не спрашивал! Мы не можем, разве ты не понимаешь? Слишком больно…
Хорошо. Она их ест. Доволен?
Нет, я так не думаю. Мама мне говорила, что она поедает их души, и что эти бездушные тела бродят по земле, не в силах жить, не в силах умереть. Опустошённые глаза, опустошённое лицо, бесцельное блуждание по свету. Но не думаю, что и это правда. Мы б тогда их увидели, верно? Хотя бы одного, за все эти бесчисленные годы!
А бабушка рассказывала мне, что она держит их как рабов. Они живут в подвалах под её огромным дворцом в лесу и мешают болото в её огромных котлах, выполняют её приказы с утра до ночи. Но и это, думаю, ложь. Случись такое, кто-то из них уж точно бы сбежал. За все эти годы хоть кто-то нашёл бы выход и вернулся бы домой. Нет, не думаю, что они стали рабами.
На самом деле, мне кажется, там вообще ничего нет. Не о чем и думать.
Но порой я мечтаю… О твоём брате – он снится мне. Ему восемнадцать или девятнадцать. Я вижу этот сон – у него тёмные волосы, в глазах его сияют звёзды… Я представляю, как он улыбается мне, и всё сияет вокруг на много-много миль. А прошлой ночью мне снилось, что он ждал у дерева прихода девушки, звал её по имени и держал за руку, а сердце его колотилось, когда он её целовал!
Что? Нет, я не плачу… Зачем мне плакать, что за глупости!
Так или иначе, это был просто сон.
Глава 5. В которой чудище внезапно влюбляется
Глерк не одобряет – так он и сказал в первый день по прибытию ребёнка.
И повторил это на следующий день.
И на следующий.
И на следующий.
Ксан отказывалась слушать.
– Дети, младенцы, - раздавались песни Фириана. Он обрадовался. Крошечный дракон сидел на ветке прямо над дверью в дом Ксан, распахнув свои разноцветные крылья так широко, как мог, а ещё вытянув длинную шею. Голос его был громок, а ещё он ужасно фальшивил, и Глерк зажимал уши.
– Дети, дети, дети, дети! – продолжал Фириан. – Как же я люблю детей! – однако, прежде он никогда не встречался с ребёнком, по крайней мере, этого не помнил, но дракону это любить их не мешало.
С утра до ночи Фириан пел, Ксан суетилась у малышки, а Глерка всё так же никто и не слышал. Ко второй неделе жизнь их перевернулась с ног на голову – пелёнки-распашонки и детские наряды висели на верёвках и сушились, свежевымытые бутылочки покоились на столах, была куплена новая коза (Глерк понятия не имел, откуда она взялась), и Ксан разделяла молоко на то, что пьют, и на то, из которого делают сыр и сливочное масло. А ещё весь пол был просто засыпан игрушками! Не один раз Глерк, опуская свою лапу на пол, внезапно выл от боли, наступив на что-то до жути твёрдое и колючее. Он внезапно обнаружил для себя, что привык выбираться из комнаты тихо-тихо, почти на когтях своих лап, чтобы не разбудить ребёнка, не напугать ребёнка, не замучить ребёнка своей поэзией.
К концу третьей недели у него вполне сложился образ этого маленького монстра.
– Ксан, - промолвил он. – Я настаиваю на том, чтобы ты не смела любить это дитя!
Старуха только громко фыркнула, но ничего не ответила.
Глерк нахмурился.
– Ну, я ведь совершенно серьёзно! Я запрещаю тебе это делать!
Ведьма только громко рассмеялась и, более того, этот несносный ребёнок рассмеялся вместе с нею! Они были какой-то замкнутой системой восхваления друг друга, и Глерк просто не мог этого вынести!
– Луна! – пропел Фириан, влетая через открытую дверь. Он порхал по комнате, издавая отвратительные птичьи звуки. – Луна! Луна! Луна!
– Да прекрати ты наконец-то! – воскликнул Глерк.
– Фириан, мой милый, не слушай его, - промолвила Ксан. – Детям нравится пение, это все знают! – ребёнок в ногах у неё замурчал, и Фириан пристроился на плече Ксан, продолжая напевать забавную песенку. Стало чуть лучше, но не так чтобы сильно.
Глерк расстроенно вздохнул.
– Ты знаешь, что говорит поэт о том, как ведьмы растят детей? – спросил он.
– Мне абсолютно всё равно, что какой угодно поэт говорит о ведьмах и о младенцах, хотя я не сомневаюсь в том, что это очень проникновенно, - она оглянулась. – Глерк, не мог бы ты передать мне вон ту бутылку?
Ксан устроилась на дощатом полу, скрестив ноги, а ребёнок возился с её юбкой.
Глерк подошёл ближе, склонился над ребёнком и скептически осмотрел его. Дитя запихнуло в рот кулак, и теперь по пальцам стекала слюна, а вторая ладошка тыкала в чудище. Розовые губки девочки растянулись в широкую улыбку.
Она делала это нарочно, пыталась заставить его тоже улыбнуться в ответ! Она была совершенно очаровательна – что за злая, отвратительная хитрость! Что за дивный ребёнок!
Луна взвизгнула и пнула Глерка своей маленькой ножкой. Её глазки не отрывались от болотного монстра, и они сверкали, будто те звёзды.
Не надо влюбляться в этого ребёнка. Он должен быть строгим.
Глерк откашлялся.
– Поэт, - с выражением промолвил он, прищурившись и посмотрев на девочку, - ничего не говорил о ведьмах и детях!