– Да, дядя. И лихорадка.

– На следующий день она прекратилась?

– Слава Протекторату, - слабо промолвил он. – Свершилось чудо.

– А за год до этого, - продолжил Герланд, - у тебя случилась пневмония.

Энтен кивнул. Он знал, к чему всё это вело.

– А до этого в сарае случился пожар, верно? Славно, что никто не пострадал, и ты сам со всем справился. Сражался с огнём.

– Все остальные следовали по пути, - промолвил Энтен. – Никто такое не пропустит, так что я остался там один.

– В самом деле, - Великий Старейшина Герланд бросил на Энтена пристальный взгляд прищуренных глаз. – Молодой человек, - промолвил он, - сколько ты ещё думаешь так себя вести?!

Между ними застыла безмерная тишина.

Энтен вспомнил колечки чёрных локонов, обрамление ярких чёрных глаз. Вспомнил, как кричал ребёнок, оставленный один в лесу. Вспомнил, как тяжело стукнули двери башни, запирая за собой сумасшедшую мать – и содрогнулся.

– Дядя… - начал Энтен, но Герланд только отмахнулся от него.

– Послушай, племянник! Я был о тебе, куда лучшего мнения, предлагая подобное место. И сделал я это не из-за нескончаемых просьб и молитв моей дражайшей сестры, а от великой любви, что и была, что и есть у меня к тебе, сделал ради твоего драгоценного отца, почивай он в мире! Он очень хотел бы убедиться в том, что твой путь определён и обеспечен ещё до его смерти, и я не вправе отказать ему в подобном порыве. И то, что ты здесь, - на его лице проявились поразительно жёсткие черты, а после на миг лицо Герланда, привычно суровое, вдруг смягчилось, - было противоядием моей долгой глубокой печали. Я ценю это. Ты хороший мальчик, Энтен, и твой отец будет гордиться тобою.

Энтен облегчённо выдохнул, но лишь на мгновение – потому что Старейшина, махнув широкими полами своей мантии, резко поднялся на ноги.

– Но, - сказал он, и в маленькой комнате поразительно странно звучал его голос, - любовь моя к тебе достигает только до сего мгновения.

В голосе его звучал странный надлом. Глаза были широко распахнуты – и в них даже таились где-то в глубине слёзы. Беспокоился ли о нём его дядя? Нет. Разумеется, нет.

– Молодой человек, - продолжил дядя. – Это просто не может продолжаться. Остальные Старейшины шепчутся. Они, - он выдержал паузу, и голос зазвучал особенно сдавленно, а щёки раскраснелись, - они совсем не рады. Моя защита велика, но, мой милый мальчик, она отнюдь не безгранична.

Зачем его защищать? Энтен всё задавался этим вопросом, всматриваясь в напряжённое лицо своего дяди.

Великий Старейшина закрыл глаза и попытался унять рваное дыхание. Он жестом приказал племяннику встать, и его лицо вновь стало властным и самоуверенным.

– Ну что же, мой мальчик, пришло время возвращаться в школу. Мы будем ждать тебя, равно как и всегда, во второй половине дня, и мне хочется верить, что хотя бы одного человека ты сегодня заставишь пред собою пресмыкаться. Это отмело бы подозрения большинства Старейшин. Обещай мне, Энтен, что ты будешь стараться. Пожалуйста.

Энтен двинулся к двери, Великий Старейшина скользил за его спиной. Пожилой мужчина вскинул руку, возложил её мальчику на плечо – словно позволяя ему воспарить на мгновение, дать подумать, что он может считать его чем-то лучшим – а потом позволить рухнуть вниз со всей силой притяжения, на которую он только способен, этот мир.

– Я постараюсь, дядя, - промолвил Энтен, выходя за дверь. – Обещаю, я постараюсь.

– Думай о том, что ты делаешь, - шёпотом отозвался Великий Старейшина.

Пять дней спустя, когда Жертвоприношение прошло по городу, рванувшись к проклятому дому, Энтен был дома, страдал от боли в животе и вырывал свой обед. Или сказал так. Остальные Старейшины всю процессию ворчали. Ворчали, когда забирали ребёнка у податливых родителей, ворчали, спеша к платановой роще.

– У мальчишки будут дела, - бормотали они, и каждый точно знал, что это означало.

"О, Энтен, мой мальчик, мой милый мальчик! – думал Герланд, пока они шагали, и беспокойство сковывало его сердце, сжимало и сдавливало со всей силой. – Бедное, глупое дитя, что же ты наделал?!"

Глава 7. В которой волшебное дитя приносит в два раза больше бед

Когда Луне исполнилось пять, пять раз в ней удвоились чары, но оставались в ней, влились в её кости, в мышцы и в кровь. В самом деле, каждую клеточку её наполнила сила. Инертная, неиспользованная, но всё же невероятно могучая.

– Так больше не может продолжаться, - вздыхал Глерк, - чем больше в ней копится магии, тем больше выльется потом! – он корчил девочке рожи, вопреки своим словам, и Луна хохотала, словно сумасшедшая. – О, помяни мои слова! – он тщетно пытался быть серьёзным.