*

Приемная была пуста, дверь в кабинет открыта. Он переступил порог, ощущая себя вернувшимся из очень далекого путешествия; сразу заметил покойно горящие индикаторы на оживших телефонах — символ восстановленных полномочий, свое оружие и сотовый телефон на столе.

И Дану. Она стояла у окна, там, где любил стоять, размышляя, он сам.

Едва он вошел, она бросилась бегом навстречу и обняла, повиснув у него на шее.

Ему ничего не оставалось, кроме как возвратить объятие, погладив ее по спине свободной рукой.

— Дана…

— Все хорошо? — спросила она, не разжимая объятий. — Ведь все обошлось, правда?

— Не совсем.

Она отстранилась — ровно настолько, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Отставка. Не сейчас, но скоро.

Дана беззвучно ахнула. Он осторожно, кончиками пальцев, стер с ее щеки слезинку и грустно улыбнулся:

— Твой герой теряет остатки былого величия.

Она улыбнулась, прикусив задрожавшую было губу. Сказала:

— Вы ведь были против романов с секретарями?

— А разве у меня еще есть секретарь?

— Есть, — сказала Дана, сморгнув слезы. — И все еще ждет ваших распоряжений.

— Тогда я прикажу подать мою машину и проводить меня домой.

Она кивнула:

— Сейчас?

— Через пятнадцать минут.

— Хорошо… Простите, можно мне отлучиться на несколько минут? Я не задержусь, это в самом деле ненадолго.

— Хорошо, — в свою очередь согласился он.

Оставшись один, он подошел к своему столу и сел. Убрал в верхний ящик пистолет, спрятал в карман телефон. Разумеется, ни о какой работе сегодня уже речи не было.

За долгую жизнь он привык быть на виду, но сейчас ощущение, что на него постоянно обращены чьи-то взгляды, стало нестерпимым. Хотелось поскорее попасть домой и скрыться, наконец, от неотвязного внимания.

Стук в дверь вызвал в нем волну глухого раздражения. Ну кто там еще?

— Войдите!

Дверь открылась, пропуская Джозефа Доусона.

— Прошу прощения, господин Лафонтен. Я не помешал?

— Нет. Слушаю вас, господин Доусон.

Доусон остановился посередине кабинета, показывая таким образом, что не займет внимание Верховного надолго.

— Еще раз прошу прощения… Не могли бы вы ответить на один вопрос?

— Какой?

— При последнем разговоре со мной… вы уже знали, как могут обернуться обстоятельства?

— Не понимаю, о чем вы.

Доусон покачал головой и вздохнул, будто набирая воздуха перед прыжком в воду.

— На этом заседании практически заново разбирали все дело с заговором и приключениями вокруг генератора. И меня прихватили, я же снова много всего нарушить успел. Но вдруг выяснилось, что я ни шагу не делал без согласования с вами. А последний рапорт я, оказывается, сам принес, потому что собрал нужную информацию и сопоставил неясные до сей поры намеки. Конечно, все возможные претензии ко мне тут же снялись… Но я-то знаю, что все было не так!

Разумеется, все было не так, мысленно съязвил Лафонтен. Вот только благодарственных излияний и не хватает для украшения сегодняшнего вечера…

— Чего вы ждете от меня, господин Доусон? Признания в благородном самопожертвовании во имя ближнего? Не тратьте попусту свое и мое время.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Неужели? Общение с вашим назначением не пошло вам на пользу. Вы тоже начали воображать себя единственным, кто способен на душевные порывы.

Доусон еще больше помрачнел, и Лафонтен с мстительным удовлетворением закончил:

— Я не нуждаюсь ни в защитниках, ни в сочувствующих, господин Доусон. Это, надеюсь, понять легче, чем мотивы моих решений?

— Но я не…

— Другого ответа вы не получите. И покиньте меня немедленно.

— Да… конечно. Еще раз прошу прощения.

Снова оставшись один, Лафонтен встал из-за стола и ушел в свою комнату — одеваться. Если где и можно искать уединения, то не здесь. Еще одного визита кого-нибудь из «заинтересованных лиц» он просто не вынесет. К черту!

Вернувшись в кабинет, он достал из ящика пистолет — и остановился, глядя на оружие в одной руке и золотой перстень на пальце другой.

До собрания Региональных Координаторов осталось две недели.

Зачем ему эти две недели? Зачем само собрание с торжественными речами, смесью фальши и искренности, с подспудным ощущением собственного унижения — оттого, что не своей волей пришлось уйти?

Почему прямо сейчас не поставить точку в затянувшейся истории?

Нет, оборвал он себя. Раньше надо было думать о точке. Неделю назад это был бы выход отчаяния, сейчас — только выплеск больного самолюбия.

Оставлять о себе такую память он не хотел.