«Нет… Я… я в самом деле дура».

«Похвальная сознательность. Теперь займитесь, пожалуйста, делом. Объяснять, почему вы не получите жалованья за сегодняшний день, не нужно?»

Она вышла тогда в приемную, пропустив слова о жалованье мимо ушей. С одной мыслью — делать что угодно, но не заслужить больше такого его взгляда.

«Тебя ищут по всем больницам и моргам…»

И она еще думала, что безразлична ему?

Больше подобных историй она не допускала. Соответствовать уровню, на который ее подняли случай и воля этого человека, столь же трудного, сколь притягательного, было нелегко, но сама сложность задачи вызывала в ней охотничий азарт. И еще была робкая, на дно души запрятанная надежда — когда-нибудь он поймет, что она может быть больше, чем хорошим работником в офисе!

Она старалась соответствовать. Привыкала к строгому этикету, вникала в тонкости орденской политики, училась разбираться в нравах и привычках людей, с которыми работал Верховный Координатор… Он был доволен ее успехами. Все чаще, обсуждая текущие дела, выслушивал ее мнение, не ограничиваясь только указаниями.

При известии о том, что он болен и нуждается в помощи, первой ее мыслью было — наконец он поймет, что она нужна ему, и что только она может помочь! Она тут же испугалась и устыдилась этой мысли; а приехав к нему для первой беседы с доктором Роше, пережила уже настоящий шок. Настолько странно и страшно оказалось увидеть его по-настоящему слабым и нуждающимся в поддержке…

Это потрясение не стало последним. Он решил довериться ей, но, казалось, все время держал ее на расстоянии. Впервые заставив его выпить успокоительное после укола, она ожидала расспросов — что за лекарство, зачем, почему? Но он так ни о чем и не спросил.

Он не усомнился в том, что принимал из ее рук. Поняв это, она испугалась. Ей еще никогда не доводилось вот так держать в руках чужую жизнь!

Она не переставала удивляться и восхищаться его силой. Сколько раз ей казалось, что болезнь возьмет верх, что на следующем шаге он упадет и не поднимется. Но проходила ночь, наступало утро, и он снова становился прежним, как будто и не было никакой болезни. И никто не догадывался, для чего он время от времени запирается в своем кабинете, никого не принимает и не отвечает на телефонные звонки.

Никто.

А она знала. Видела, что каждое новое усилие дается ему все труднее. Но не осмеливалась давать советы или, упаси Боже, жалеть! И молчала. Потому что он хотел, чтобы никто ничего не знал.

Он предложил ей жить у него в доме, и она согласилась. Согласилась бы, даже если бы не видела за привычной церемонной учтивостью отчаянную мольбу. И с тайным облегчением стала замечать, что в следующие дни хуже ему не становится. Может быть, все не так уж и плохо? Врачи тоже могут ошибаться!

А потом был этот злополучный скандал и вердикт, обязавший его отказаться от всего, что много лет составляло его жизнь. И мучительный надлом, происшедший в нем буквально за одну ночь. Может быть, он сам этого и не осознавал, но она видела, что с ним происходит.

Так гаснет забытый костер.

Она видела все. И с великим трудом снова заставляла себя молчать. Не броситься, не завопить — люди, что вы делаете?! Но он, наверно, был прав — лицо нужно держать до конца. И она обещала ему помочь.

А время уходило все стремительнее, и вряд ли он знал это хуже, чем она. Вечер в ресторане окончательно расставил все точки. То, что он решил открыть ей свои чувства — пусть в своей собственной, холодноватой манере — могло означать только одно.

Прощание.

В следующие дни она уже чувствовала, как он отдаляется от нее. И по ночам приходила в его спальню и подолгу сидела рядом. Он спал в эти ночи спокойно и тихо, так тихо, что ей становилось страшно: если его дыхание прервется, она может не услышать!

Лицо его во сне становилось спокойным и умиротворенным, каким никогда не бывало во время бодрствования. От этого еще больше казалось, что пробуждение не приносит ему радости.

Каждый день Дана исправно наведывалась в штаб-квартиру, узнавала новости, даже отдала пару простеньких распоряжений. И снова у нее все получилось. То, что Верховный сам не хочет показываться в офисе, никого не удивило и не насторожило. Вот же его секретарь, его глаза и уши.

А время убегало.

Дана решилась на отчаянный шаг — тайком взяла телефон Лафонтена и позвонила его сыну. Тот понял, в чем дело, буквально с нескольких слов, и пообещал приехать. А на следующую ночь Лафонтен отказался от лекарств, и она поняла, что опоздала. Нужно было позвонить раньше. Снова это проклятое слово — поздно!

Она тихонько велела Патрику вызвать Роше. Потом просто сидела на краю постели.

Когда за дверью послышались быстрые шаги, голоса и дверь распахнулась, Дана, оглянувшись, вздрогнула и беззвучно ахнула. Появившийся на пороге человек был невероятно похож на того, чей сон она сейчас стерегла. Только моложе.

— Отец!

Он все-таки приехал, подумала она отрешенно. Он успел.

Остальное помнилось смутно.

Кажется, она лежала поперек кровати, как собака в ногах умершего хозяина. Ее пытались увести, она стала кричать и вырываться, тогда кто-то поднял ее на руки и унес. Потом она уснула на своей постели, будто провалилась в глухое забытье. А когда очнулась, был уже полдень следующего дня. В доме висела печальная тишина, а в одном из нижних залов, убранном черным крепом, стоял на возвышении темный гроб.