— Ты провел с ней все утро, и не успел войти в комнату, как опять про нее…

Каридиус заморгал глазами и подтянулся:

— Вовсе я не провел с ней все утро.

Тут зазвонил телефон, и Иллора вознегодовала еще пуще.

— Вот! Опять она! Каждые полчаса названивает.

— Вот видишь! — воспользовался случаем Каридиус. — Раз она мне звонила, значит, мы не были вместе.

— Ступай, ступай! Спроси, что ей от тебя нужно.

— Ну, ты согласна с тем, что доказательство налицо, согласна?

— С кем же ты провел все утро?

— С Джимом Эссери, старым школьным товарищем.

— С какой женщиной, спрашиваю я. Ты был с женщиной.

— Да нет… — Он вспомнил Розу Сейлор, запнулся на секунду, потом повторил, что не было никакой женщины.

Иллора окинула мужа пронизывающим взором.

— Так… Кого же ты видел у Джима Эссери?

— Ну, Джима Эссери… его самого, разумеется.

Иллора захлопнула холодильник.

— Какую женщину ты видел у Джима Эссери?

— Ах, в самом деле… там была одна девушка… ее фамилия, кажется, Сейлор.

— О-о! Что за человек! Иди же к телефону. Беги, лети! Представляется случай поговорить с Конни Стотт.

— Что мне Конни Стотт! Пусть она…

— Ступай! Я хочу знать, что ей нужно.

Иллора пошла вслед за Каридиусом в столовую.

Он снял трубку.

— У телефона Генри Каридиус.

До него донесся голос Конни, резкий и прерывающийся:

— Генри, хотите сделать доброе дело и вместе с тем завербовать столько голосов, что вы, пожалуй, действительно пройдете в Конгресс?

— Не слишком ли поздно для привлечения новых голосов? — сказал Каридиус, думая лишь о второй части вопроса.

— Это создаст такую сенсацию, что всякий порядочный человек, еще не голосовавший, пойдет к урнам голосовать за вас.

— Другими словами: чуть ли не все порядочные люди нашего города?.. Выкладывайте, что у вас на уме.

— Дайте под присягой показания против Канарелли и его шайки, и пусть их арестуют.

— Что они сделали? Шантажировали наших избирателей на пункте?

— Нет, тут выборы ни при чем.

— А что же?

— Знаете семью Эстовиа?

— Нет.

— Они варят сироп. Девушка, которая подходила к нам утром, когда вы держали речь, это Паула Эстовиа.

— Ну?

— Так вот: их лавку разгромили, котлы разбили, горячий сироп вылили на пол!

— Какое безобразие! Что же вы хотите, чтобы я сделал?

— Возбудите преследование против негодяев. За вас будут голосовать тысячи людей, все те, которых они шантажировали.

— Для привлечения избирателей, пожалуй, довольно поднять шум вокруг этого дела.

— А почему бы не засадить их в тюрьму! — крикнула секретарь «Лиги независимых избирателей».

— Конни, это невозможно! Разве вы не знаете, что и полиция и судьи подкуплены Канарелли?

— Ну, так я сама подам жалобу на этого щуплого дьявола и…

— Что ж, если вы полагаете, что это повлияет на исход выборов…

— И на этого лицемерного мерзавца полисмена О’Шина, — с негодованием закончила мисс Стотт.

— О’Шина?

— Да.

— Он тут при чем?

— Еще как!

Каридиус растерялся:

— Послушайте, Конни, откуда вы все это узнали?

— Ко мне прибежала Паула Эстовиа… она плакала и все говорила, что я погубила торговлю ее матери.

— Кто погубил?

— Я.

— Каким образом?

— Ну, если хотите, отчасти это так и есть. Я пожаловалась О’Шину, что Канарелли вымогает деньги у миссис Эстовиа.

— А, понимаю! О’Шин взгрел Канарелли за шантаж, а Канарелли обозлился и разнес лавчонку миссис Эстовиа?

— Примерно, так… но не совсем… О’Шин отправился к Канарелли и потребовал у него половину того, что он получил с миссис Эстовиа… вот каким образом О’Шин нагрел Канарелли… заставил его поделиться с ним. А после этого Канарелли разгромил лавку Эстовиа.

— Ну и ну!

— Слушайте, я сейчас подам жалобу на обоих, а потом приду к вам, и мы подумаем, что дальше делать.

— Хорошо. Я буду ждать вас.

Каридиус повесил трубку, все еще не придя в себя.

Иллора начала:

— Значит, эта женщина придет к тебе сегодня во второй раз?

Каридиус не ответил на укоризненный вопрос жены.

— Знаешь, милочка, из-за Конни Стотт семья сиропщиков попала в беду.

— Что она учинила? Сбежала с хозяином?

— Ничего подобного: она пожаловалась полисмену на шантаж.