Шрифт:
— Пфейферману.
— Ну, Пфейферман свой человек.
— Да вы не понимаете, — нетерпеливо махнул рукой О’Шин. — Эта барышня водится с мистером Каридиусом, которому босс одолжил машину с мегафоном.
— Ну, подумаешь… что стоит дать машину…
— Господи, твоя воля! Да ведь он же выбран в Конгресс! Прошел большинством в две тысячи голосов.
Щуплый человек даже перестал смотреться в зеркало и воззрился на полисмена с ужасом и возмущением.
— Разве не за Бланка голосовали?
— За Бланка, а потом нам велели еще раз проголосовать за этого, за Каридиуса.
— Что же — разрыв?
— Нет, Бланк, оказывается, умер.
— Кто этот Каридиус, каким образом он…
— Не знаю… похоже на то, что будут перемены.
— И мне придется снова сторговываться с полицией, судьями и всеми прочими?
— Все началось с этой проклятой «Лиги независимых избирателей». Должно быть, такая уж вонь пошла, что босс решил немного проверить… пусть, мол, газеты покричат о реформах… и начали они с меня и с вас.
— Зря вы сегодня вздумали доить меня, — с озабоченным видом проворчал Канарелли. — Вы свое давно получили, чего ради вы пришли приставать?
— Ну, уж чего теперь поминать… хотите получить свои деньги обратно, что ли?
— Н-нет. Обратно я не возьму. Это не в моих правилах.
— Я и не думал, что возьмете. Знаете что: отчего бы вам не смыться из города на денек-другой?
Канарелли взглянул на своего собеседника:
— Сплавить меня хотите? Шкуру спасаете?
— Я все-таки свой человек. А вам пришлось бы сговариваться с другим. Да ведь еще какой попадется.
— А вы знаете, во что мне обойдется, если я выеду из города и на несколько дней приостановлю свою работу?
— Знаю, знаю, не дешево, — вздохнул О’Шин. — И зачем только я ввязался в это дело? Да вы уж больно покладистые ребята, — добавил он, словно оправдываясь..
— Не всегда мы будем такими покладистыми, — буркнул рэкетир и тут же спохватился: — все-таки сначала надо хорошенько разузнать, чем это нам грозит, а потом уже действовать. Я дал маху со старухой Эстовиа только потому, что поторопился.
— Что же вы думаете делать?
— Поговорить с боссом. Может, придется пожертвовать одним из наших, чтобы вы, фараоны проклятые, имели что предъявить.
— Ну, будем надеяться, что до этого не дойдет! А как вы доберетесь до босса?
— Пошлю своего адвоката.
— Правильно… и дайте мне знать, что скажет Мирберг.
— Так, но… — Канарелли сделал выразительную паузу: — Адвоката ведь надо смазать…
— Ну и смажьте.
— Но ведь пошлю-то я его главным образом ради вас.
Полицейский пристально посмотрел на рэкетира.
— Да вы скажите прямо: вернуть вам ваши проклятые одиннадцать долларов?
— Кой чорт! Одно к другому не имеет никакого отношения. Тут ваша доля должна быть не меньше пятидесяти. Конечно, если вы не хотите, могу бросить все дело.
О’Шин уставился в пол, затем проговорил с мрачным пафосом:
— Боже, покарай рэкетиров, которые одной рукой дают, а другой отбирают… — Он стал шарить по карманам.
Внезапная идея осенила Канарелли. Он подумал: Почему бы не организовать «Общество защиты полисменов» и заставить полисменов платить взносы вместо того, чтобы их подкупать? Он вышел в коридор и вызвал по телефону здание суда — добавочный 1300.
9
В квартире Каридиусов зазвонил телефон. Подошла Иллора. Послушав секунду-другую, она, прикрыв трубку рукой, сказала мужу тоном, полным укоризны.
— С тобой хочет говорить женщина.
— Узнай, что ей нужно, милочка.
— И не подумаю, я вовсе не желаю вмешиваться в твои дела. Можешь скрывать их от меня, сколько душе угодно…
Каридиус направился было к телефону, но Иллора поспешила узнать, кто его спрашивает.
— Она хочет знать, можешь ли ты дать ей интервью.
— Интервью? Насчет чего? — Он вдруг замахал рукой. — Нет, нет! Не нужно ее спрашивать об этом. Это журналистка. Погоди, я сам подойду, — нет, лучше ты говори за меня. Это будет по-деловому: договаривается жена или секретарь. Спроси: когда она хочет взять интервью?
— Она говорит: сейчас, немедленно, чтобы попало в вечерний выпуск.
— Скажи, что я выезжаю из дому через двадцать минут. Если она придет к тому времени, мы можем отправиться вместе в контору.
— Зачем тебе в контору? Я думала, ты с ней уже покончил.