–  Аристомен, право же, ты не знаешь уловок судьбы, её милостей и превратностей. – С этими словами своё лицо, давно уже красневшее от стыда, плащом прикрыл, так что оставшуюся часть тела обнажил от пупа до признака мужественности. Я не мог дольше видеть такого зрелища нищеты и, протянув руку, помог ему подняться.

Но тот, как был с покрытой головой, сказал:

–  Оставь судьбу насладиться досыта трофеем, который она себе воздвигла.

Я заставляю его идти со мной, прикрываю его наготу одной из двух своих одежд, которую снял с себя, и веду в баню. Там готовлю мази и притирания, соскребаю слой грязи и, вымыв, поддерживая его, веду к себе, грею постелью, ублажаю пищей, подкрепляю чашей, забавляю рассказами.

Уж он склонился к разговору и шуткам, уж раздавались остроты и злословие, пока ещё робкие, как вдруг, испустив из глубины груди вздох и хлопнув правой рукой по лбу, сказал:

–  О, я – несчастный! Предавшись страсти к гладиаторским зрелищам, уже прославленным, в какие бедствия я впал! Ведь, приехав в Македонию по прибыльному делу, которое задержало меня там месяцев на девять, я отправился обратно с барышом. Я был уже недалеко от Лариссы (по пути я хотел побывать на зрелищах), когда в ущелье на меня напали разбойники. Хоть и обобрали – однако спасся. В таком положении я заворачиваю к старой, но до сих пор ещё видной собой кабатчице Мерое. Я рассказываю ей о причинах долгой отлучки из дома, и страхов на обратном пути, и ограбления. Она меня накормила ужином и вскоре, побуждаемая похотью, пригласила к себе на кровать. Я тотчас делаюсь несчастным, так как, переспав с ней разочек, уже не могу отделаться от этой чумы. Всё в неё всадил: и лохмотья, что разбойники у меня на плечах оставили, и гроши, что я зарабатывал, как грузчик, когда ещё сила была, – пока эта женщина и судьба не довели меня до такого состояния, в каком ты меня увидел.

– Ну, ты этого заслуживаешь и ещё большего несчастья, раз любострастные ласки и потаскуху детям и дому предпочёл!

Но он, приложив палец ко рту, сказал:

–  Молчи! – И озирается. – Берегись вещей жены! Как бы язык беды на тебя не накликал!

–  Ещё что! Что же – за женщина эта владычица и царица кабацкая?

–  Ведьма и колдунья: власть имеет небо спустить, землю подвесить, ручьи сделать твёрдыми, горы расплавить, покойников вывести, богов низвести, звёзды загасить, Тартар осветить!

–  Ну, тебя, опусти трагический занавес и сложи эту театральную ширму, говори-ка попросту.

–  Хочешь о тьме её проделок послушать? Воспламенить к себе любовью жителей не только этой страны, но Индии, обеих Эфиопий, даже самых антихтонов – для неё пустяки, детские игрушки! Послушай, однако, что она сделала на глазах у многих.

Своего любовника, посмевшего полюбить другую женщину, единым словом она обратила в бобра, так как этот зверь, когда ему грозит опасность быть захваченным, спасается от погони, лишая себя детородных органов. Она надеялась, что и с тем случится нечто подобное за то, что свою любовь понёс на сторону. Соседнего кабатчика и, значит, конкурента, обратила в лягушку. И теперь этот старик, плавая в своей винной бочке, своих прежних посетителей из гущи кваканьем приглашает. Судейского, который против неё высказался, в барана обратила, и теперь тот так бараном и ведёт дела. Жена одного из её любовников позлословила как– то о ней, а сама была беременна – на вечную беременность осудила её, заключив чрево и остановив зародыш. Вот уже восемь лет, как эта бедняжечка, отягощена животом.

Это последнее злодеяние и зло, которое она многим продолжала причинять, наконец, возбудили всеобщее негодование, и было постановлено отомстить ей назавтра, побив камнями, но этот план она расстроила силой заклинаний. Эта кабатчица, совершив над ямой погребальные моления (как мне недавно в пьяном виде сказывала), с помощью тайного насилия над божествами, всех жителей заперла в их домах. Так что они два дня не могли ни замков сбить, ни выломать дверей, ни даже стен пробуравить, пока в один голос не возопили, клянясь, что не только не поднимут на неё руки, но придут к ней на помощь, если кто замыслит иное. На этих условиях она смилостивилась и освободила город. Что же касается зачинщика этой выдумки, то его она в глухую ночь, запертым, как он был, с домом перенесла за сто вёрст, в другой город, расположенный на вершине горы и поэтому лишённый воды. А так как тесно стоявшие жилища не давали места новому пришельцу, то, бросив дом перед городскими воротами, она удалилась.

 – Странные и ужасные вещи, Сократ, ты рассказываешь. Ты вогнал меня в беспокойство, даже в страх, я уже не сомнения ощущаю, а словно удары ножа, как бы та старушонка, воспользовавшись услугами какого-нибудь божества, не узнала нашего разговора. Ляжем– ка спать и, отдохнув, до света ещё уберёмся отсюда как можно дальше! – Я ещё продолжал свои убеждения, а Сократ уже спал и храпел, устав за день и выпив вина. Я же запираю комнату, проверяю засовы, приставляю кровать к дверям, чтобы загородить вход, и ложусь на неё. Сначала от страха я долго не сплю, потом, к третьей страже, глаза начинают смыкаться.

Только заснул, как двери были взломаны и сорваны с петель. Кровать от напора опрокидывается и меня, вывалившегося и лежащего на полу, собой прикрывает.

Тут я понял, что некоторым переживаниям от природы свойственно приводить к противоречащим им последствиям. Как частенько слёзы бывают от радости, так и я, превратившись из Аристомена в черепаху, в ужасе не мог удержаться от смеха. Пока, валяясь в грязи под прикрытием кровати, смотрю, что будет дальше, вижу двух пожилых женщин. Одна несёт зажжённую лампу, другая – губку и обнажённый меч, они останавливаются около спящего Сократа. Начала та, что с мечом:

–  Вот, сестра Пантия, Эндимион, мой котик, что ночи и дни моими молодыми годочками наслаждался, кто мою любовь презирал и не только клеветой меня пятнал, но замыслил бегство. А я, значит, буду оплакивать одиночество! – А потом, протянув руку и показывая на меня Пантии, продолжила: – А вот советчик Аристомен, зачинщик бегства, что ни жив, ни мёртв на полу лежит, из– под кровати смотрит на всё это и думает безнаказанным за оскорбления, нанесённые мне, остаться! Но я позабочусь, чтобы он понёс наказание за вчерашнюю болтовню и за сегодняшнее любопытство!