Я покрылся потом, внутренности затряслись, так что кровать от толчков на моей спине затанцевала. А Пантия сказала:

–  Отчего нам, сестра, прежде не растерзать его, как вакханкам, или, связав по рукам и ногам, не оскопить?

На это Мероя (я отгадал её имя, так как описания Сократа и к ней подходили) сказала:

–  Нет, его оставим в живых, чтобы было кому горстью земли покрыть тело этого несчастного.

И, повернув направо голову Сократа, она в левую сторону шеи ему до рукоятки погрузила меч и излившуюся кровь приняла в поднесённый к ране мех, так, чтобы ни одной капли не упало. Я это видел своими глазами. К тому же (для того, думаю, чтобы ничего не опустить в обряде жертвоприношения) Мероя, запустив правую руку до внутренностей в рану и покопавшись там, вынула сердце моего товарища. Его горло было рассечено ударом меча, и из раны вырвался хрип, и он испустил Дух. Затыкая эту рану губкой, Пантия сказала:

–  Ну, ты, губка, бойся, рождённая в море, через реку переправляться!

После этого, отодвинув кровать и расставя над моим лицом ноги, они принялись мочиться, пока меня всего не залили мочой.

 Лишь только они переступили порог – двери встают в прежнее положение, петли заходили, брусья запоров вошли в косяки, задвижки вернулись на свои места. Я же остался на полу простёртый, залитый мочой.

–  Что будет со мной, когда утром обнаружится этот зарезанный? Кто найдёт мои слова правдоподобными, хоть я и буду говорить правду? "Звал бы, скажут, на помощь, если ты, такой здоровенный, не мог справиться с женщиной! На твоих глазах режут человека, а ты молчишь! Почему же ты не погиб при разбое? Почему жестокость пощадила свидетеля преступления и доносчика? Но хоть ты и избег смерти, теперь присоединишься к товарищу".

Подобные мысли приходили мне в голову, а ночь близилась к утру. Наилучшим мне показалось до света выбраться и пуститься в путь, хоть ощупью. Беру свою сумку и, вставив в скважину ключ, стараюсь отодвинуть задвижку. Но двери, что ночью сами раскрывались, после долгой возни с ключом с трудом дали мне дорогу.

 Я закричал:

–  Эй, есть тут кто– нибудь? Откройте мне калитку, хочу выйти до света!

Привратник, позади калитки на земле спавший, сказал спросонья:

–  Разве ты не знаешь, что на дорогах разбойники попадаются! Как же ты ночью в путь пускаешься? Если у тебя такое преступление на совести, что ты умереть хочешь, так у нас– то головы не тыквы, чтобы из– за тебя умирать!

–  Недолго – до света. К тому же что могут отнять разбойники у нищего путника? Разве ты не знаешь, что голого раздеть десяти силачами не удастся?

На это он, засыпая и повернувшись на другой бок, еле языком ворочая, сказал:

–  Почём я знаю, может, ты зарезал своего товарища, с которым вчера вечером пришёл на ночлег, и думаешь спастись бегством?

При этих словах мне показалось, что земля до Тартара разверзлась, и пёс Цербер готов растерзать меня. Тогда я понял, что Мероя не из жалости меня пощадила и не зарезала, а от жестокости для креста сохранила.

И, вернувшись в комнату, я стал раздумывать, каким способом лишить себя жизни. Но так как судьба другого смертоносного орудия, кроме моей кровати, не предоставила, то я начал:

–  Кроватка, дорогая моему сердцу, ты со мной столько несчастий претерпела, ты знаешь, что ночью свершилось, тебя одну я могу на суде назвать свидетельницей моей невиновности. Мне, в преисподнюю стремящемуся, облегчи туда дорогу! – И я отдираю от неё верёвку, которая на ней была натянута. Закинув и прикрепив её за край стропила, который выступал под окном, на другом конце делаю петлю, влезаю на кровать и надеваю петлю, всунув в неё голову. Но когда я оттолкнул ногой опору, верёвка обрывается, и я лечу сверху, обрушиваюсь на Сократа, который около меня лежал, и, падая, качусь с ним на землю.

В эту минуту врывается привратник, крича:

–  Где же – ты? Тебе приспичило среди ночи уходить, а теперь храпишь, закутавшись?

Тут Сократ вскочил и сказал:

–  Недаром все постояльцы терпеть не могут трактирщиков! Этот нахал вламывается сюда, наверное, чтобы стащить что– нибудь и будит меня своим ораньем.

Я поднимаюсь, счастьем переполненный.

–  Вот, привратник, мой товарищ, отец мой и брат. А ты с пьяных глаз болтал ночью, будто я его убил! – Я, обняв Сократа, принялся его целовать. Но вонь от жидкости, которой меня те ламии залили, ударила ему в нос, и он оттолкнул меня.

–  Прочь! Несёт, как из отхожего места!

И начал меня расспрашивать о причинах этого запаха. А я, отделавшись шуткой, стараюсь перевести его внимание на другой предмет и, обняв его, говорю:

–  Пойдём– ка! Почему бы нам не воспользоваться утренней свежестью для пути? 

Я беру котомку, и, расплатившись с трактирщиком за постой, мы пускаемся в путь.

Мы шли уже долго и восходящее солнце всё освещало. Я рассматривал шею своего товарища, то место, куда вонзили, как я видел, меч. И подумал: