Пробежав его, он сказал:

–  Спасибо Демее, какого гостя он мне послал!

И велит жене уступить мне своё место. Когда же я отказываюсь из скромности, он, схватив меня за полу, сказал:

–  Садись, здесь других стульев у меня нет, боязнь воров не позволяет нам приобретать утварь в достаточном количестве.

Я исполнил его желание. Тут он сказал:

–  По манере держаться и по этой, почти девической, скромности я заключил бы, что ты благородного корня отпрыск, и, наверное, не ошибся. Да и Демея в письме это же сообщает. И так, прошу, не презирай скудость нашей лачужки. Вот эта комната рядом будет для тебя. Сделай милость – остановись у нас. Честь, которую ты окажешь моему дому, возвеличит его, и тебе будет случай последовать славному примеру: удовольствуясь скромным очагом, ты в добродетели будешь подражать Тезею (тёзке твоего отца), который не пренебрёг гостеприимством старой Гекалы.
– И, позвав служаночку, сказал: - Фотида, прими вещи гостя и сложи их в ту комнату. Потом принеси из кладовой масла для натирания, полотенце и всё прочее и своди гостя в бани.

Слушая распоряжения, я подумал о характере и скупости Милона и, желая с ним сблизиться, сказал:

–  У меня всё есть, что нужно в пути. И бани я найду. Всего важнее, чтобы моя лошадь не осталась голодной. Вот, Фотида, возьми деньжонки и купи овса и сена.

После этого, когда вещи были сложены в моей комнате, я отправляюсь в бани, но прежде надо о еде позаботиться, и я иду на рынок за продуктами. Вижу, выставлена масса рыбы.

Стал торговаться – вместо ста нуммов уступили за двадцать денариев. Я уже собирался уходить, как встречаю своего товарища Пифия, с которым учился в Афинах. Сначала он не узнаёт меня, потом бросается ко мне, обнимает и осыпает поцелуями.

–  Луций! Как долго мы не виделись, право, с того времени, как расстались с Клитием, нашим учителем. Что занесло тебя сюда?

–  Завтра узнаешь, но что – это? Тебя можно поздравить? Вот и ликторы и розги – ну, словом, весь чиновный прибор!

–  Продовольствием занимаемся, исполняем обязанности эдила. Если хочешь закупить что– нибудь, могу быть полезен.

Я отказался, так как уже запасся рыбой на ужин. Пифий, заметив корзинку, стал перетряхивать рыбу, чтобы рассмотреть её, и спрашивает:

–  А у кого купил ты эти отбросы?

 – Насилу уломал рыбака уступить мне за двадцать денариев.

 Услышав это, он схватил меня за правую руку и ведёт на рынок.

–  А у кого ты купил эти отбросы?

Я указываю на старикашку, котрыйо сидел в углу.

Он набросился на того и стал его распекать:

–  Так– то вы обращаетесь с нашими друзьями, да и со всеми приезжими! Продаёте паршивую рыбу по такой цене! До того этот город, цвет фессалийской области, доведёте, что он опустеет! Но даром вам это не пройдёт! Узнаешь ты, как поступают с мошенниками! 

И, высыпав из корзинки рыбу на землю, велел своему помощнику встать на неё и растоптать. Удовольствовавшись такой строгостью, Пифий разрешает мне уйти и говорит:

– Мне кажется, Луций, для старикашки достаточное наказание такой позор!

Изумлённый и ошеломлённый этим происшествием, я направляюсь к баням, лишившись благодаря выдумке моего товарища и денег, и ужина. Вымывшись, я возвращаюсь в дом Милона и прохожу в свою комнату.

 Тут Фотида, служанка, говорит:

– Тебя зовёт хозяин.

Зная уже умеренность Милона, я извиняюсь, что, мол, усталость скорее сна, чем пищи, требует. Получив такой ответ, он является и, обняв меня, увлекает. Я то отговариваюсь, то упираюсь.

–  Без тебя не выйду. – И клятвой подтвердил эти слова.

Я повинуюсь его упрямству, и он ведёт меня к своему диванчику и, усадив, начинает:

– Ну, как поживает Демея? Что – его жена, что – дети, домочадцы?

Рассказываю обо всех. Расспрашивает о целях моего путешествия. Всё ему сообщаю. Тогда он разузнает о моём родном городе, о его знатных гражданах, а под конец даже о нашем правителе, пока не заметил, что я утомился и засыпаю посреди фразы, бормоча что– то невнятное, и не отпустил меня в спальню. Так избавился я от старика, отягчённый сном, поужинав баснями. И, вернувшись в комнату, я предался покою.

ГЛАВ А ВТОРАЯ

Как только ночь рассеялась, и солнце привело день, расстался я со сном и с постелью. И я человек беспокойный и жадный до всего редкостного и чудесного. А теперь при мысли, что я нахожусь в сердце Фессалии, прославленной как родина магического искусства, держа в памяти, что история, рассказанная Аристоменом, начинается с упоминания об этом городе, я оглядывал всё вокруг, возбуждённый желанием, смешанным с нетерпением. Вид любой вещи в городе вызывал у меня подозрения, и не было ни одной, которую я считал бы за то, что она есть. Всё мне казалось обращённым в другой вид нашёптываньями. Так что и камни, по которым я ступал, представлялись мне окаменевшими людьми. И птицы, которым внимал, – тоже людьми, но оперёнными. Деревья вокруг городских стен – подобными же людьми, но покрытыми листьями. И ключевая вода текла, казалось, из человеческих тел. Я уже ждал, что статуи и картины начнут ходить, стены говорить, скот прорицать и с неба, с дневного светила, раздастся предсказание.

Так всё я обозреваю, поражённый, и только что чувств не лишаюсь от любопытства, но не вижу признака осуществления моих ожиданий. Я брожу от двери к двери и прихожу на рынок. Тут, ускорив шаг, догоняю женщину, окружённую слугами. Золото, которым были оправлены её драгоценности и заткана одежда, выдавало матрону. Бок о бок с ней шёл старик, обременённый годами, который, как только увидел меня, воскликнул:

–  Это – Луций! – поцеловал меня и зашептал что-то на ухо матроне. – Что же, – говорит он мне, – ты не подойдёшь и не поздороваешься со своей родственницей?