Но Фотиде беспорядок волос придавал прелесть, так как её локоны, распущенные и свисающие с затылка, рассыпались вдоль шеи и, завиваясь, лежали на обшивке туники. На концах они были собраны, а на макушке стянуты узлом.

Дальше я не смог выдержать такой муки вожделения: приникнув к ней в том месте, откуда у неё волосы были зачёсаны на макушку, запечатлел поцелуй. Тут она, отстранившись, обернулась ко мне и, взглянув на меня, сказала:

–  Эй ты, школьник! За кисло– сладкую закуску хватаешься. Смотри, как бы, объевшись мёдом, желчной горечи не нажить!

–  Что – за беда, моя радость, когда я до того дошёл, что за твой поцелуйчик готов изжариться, растянувшись на этом огне!

И, ещё крепче обняв её, принялся целовать. И вот она уже соревнуется со мной в страсти и равную степень любви по– братски разделяет. Вот уже, судя по дыханию полуоткрытого рта, по ответным ударам языка, упоённая вожделением, готова уже уступить ему.

–  Погибаю, и погиб уже, если ты не сжалишься надо мной.

На это она, поцеловав меня, сказала:

–  Успокойся. Меня взаимное желание сделало твоей, и наши утехи откладываются ненадолго. Чуть стемнеет, я приду к тебе в спальню. Теперь уходи и соберись с силами, ведь я всю ночь буду с тобой бороться.

 Мы ещё долго обменивались такими словами и, наконец, разошлись. Только наступил полдень, как Биррена прислала мне в гостинец свинку, пяток курочек и кувшин старого вина. Я кликнул Фотиду и сказал:

–  Вот и Либер прибыл, оруженосец и побудитель Венеры. Сегодня же высосем это вино, чтобы оно заставило исчезнуть немощь и придало силу страсти. Ведь на корабле Венеры только такие припасы требуются, чтобы на всю ночь в лампе достаточно было масла, в чаше – вина.

Остаток дня посвящён был бане и ужину. По приглашению Милона я разделил с ним трапезу и старался, памятуя наставления Биррены, как можно реже попадаться на глаза его супруге, отвращая взгляд от её лица. Но, наблюдая за прислуживающей Фотидой, я приободрился, как Памфила, взглянув на зажжённую лампу, сказала:

–  Какой ливень будет завтра!

И на вопрос мужа, откуда это ей известно, сказала, что ей предсказала лампа.

Милон, расхохотавшись, сказал:

– Мы держим в этой лампе Сивиллу, что с высоты своей подставки наблюдает за небесными делами и за солнцем.

Тут я вступил в разговор и заявил:

–  Это только первые шаги в подобного рода прорицаниях, и нет ничего удивительного, что этот огонёчек, хоть и скромен, и человеческими руками зажжён, помнит всё же о том небесном огне, как о своём родителе. Ясновидец, он знает, и нам возвещает, что собирается свершить этот огонь. Да вот и теперь у нас в Коринфе гостит проездом халдей, который своими ответами весь город сводит с ума и зарабатывает деньги, открывая кому угодно тайну судьбы: в какой день заключать браки, в какой закладывать постройки, какой для торговых сделок – сподручнее, какой для путешествия посуху – удобнее, какой для плаванья – благоприятнее. Вот и мне, когда я задал ему вопрос, чем окончится моё путешествие, он насказал, что меня ожидает и слава, и приключения, которые и в книги попадут.

 Ухмыльнувшись, Милон сказал:

–  А каков с виду – тот халдей и как его звать?

–  Длинный и черноватенький. Имя его – Диофан.

–  Он! Никто, как он! Он и у нас многим предсказывал за немалые деньги и, больше того, добившись уже отличных доходов, впал, несчастный, в ничтожество. В один прекрасный день, когда народ кольцом обступал его, и он давал предсказания вокруг стоявшим, подошёл к нему купец Кердон, желая узнать день, благоприятный для отплытия. Тот ему уже день указал, уже кошелёк появился на сцену, уже денежки высыпали, уже отсчитали сотню динариев – условленную плату за предсказание, как сзади протискивается молодой человек знатного рода, хватает его за полу, а когда тот обернулся, обнимает и целует. А халдей, ответив на его поцелуй, усадил рядом с собой и, ошеломлённый неожиданностью встречи, забыв о деле, которым был занят в тот момент, сказал ему:

– Когда же ты прибыл сюда, долгожданный?

А тот ответил:

– С наступлением вечера. А теперь расскажи– ка ты, братец, как ты держал путь морем и сушей с тех пор, как отплыл с острова Эвбеи?

 На это Диофан сказал:

– Нашим врагам и неприятелям пожелал бы я такого странствия! Ведь наш корабль, на котором мы плыли, потрёпанный вихрями и бурями, потерял оба кормила, был прибит к противоположному берегу и, натолкнувшись на скалу, пошёл ко дну, так что мы, потеряв всё, едва выплыли. Что удалось нам сберечь, всё попало в руки разбойников, а мой единственный брат, Аригнот, вздумавший противостоять их наглости, на глазах у меня был зарезан.

Пока он вёл рассказ, купец Кердон, забрав свои деньги, предназначавшиеся в уплату за предсказание, убежал. И лишь тогда Диофан, опомнившись, понял, какой он дал промах, когда увидел, что мы, кругом стоявшие, разразились хохотом.

–  Но, конечно, тебе, Луций, одному из всех этот халдей сказал правду. Да будешь ты счастлив, и твой путь да будет благополучен!

Пока Милон разглагольствовал, я томился и злился, что из– за болтовни, по моей вине затянувшейся, я лишусь доброй части вечера и лучших его плодов. Наконец, отложив в сторону робость, я сказал Милону: