Вступил в разговор кто– то из присутствующих:

–  Да тут и живым людям спуска не дают. Есть у нас человек, с которым случилась подобная история, – так ему лицо изуродовали, что и не узнать.

Тут общество разразилось хохотом, причём взоры всех обратились к гостю, возлежавшему в углу. Когда тот, смущённый вниманием окружающих, хотел, проворчав что– то, подняться, Биррена сказала ему:

–  Ну, полно, Телефрон, останься и, будь любезен, расскажи ещё раз свою историю, чтобы и мой сынок, Луций, мог насладиться прелестью твоей речи!

А он в ответ:

–  Ты– то, госпожа, как всегда, проявляешь свою доброту. Но есть некоторые люди, наглость которых невозможно переносить!

Так он был возмущён. Но настойчивость Биррены, которая, заклиная его своей жизнью, заставляла рассказывать против воли, достигла своей цели.

Тогда, образовав из покрывал возвышение, приподнявшись на ложе и опершись на локоть, Телефрон простирает правую руку и, пригнув мизинец и безымянный палец, два других, вытянув вперёд, а большой опустив, начинает:

–  Будучи ещё несовершеннолетним, я отправился из Милета на Олимпийские игры, и так как мне хотелось побывать и в этой части провинции, в ваших краях, то, проехав через всю Фракию, я прибыл в Лариссу. Мои дорожные средства истощились, и я бродил по городу, стараясь придумать, как бы помочь своей бедности. Вдруг вижу посреди площади высокого старика. Он стоял на камне и предлагал тем, кто желал бы наняться караульщиком к покойникам, условиться с ним о цене. Тогда я обращаюсь к прохожему и спрашиваю:

– Что я слышу? Разве здесь покойники имеют обыкновение убегать?

– Помолчи, – сказал тот, – ты ещё – слишком молод и человек – приезжий и плохо себе представляешь, что находишься в Фессалии, где колдуньи нередко отгрызают у покойников части лица – это им для магических действий нужно.

– А в чём состоит обязанность могильного караульщика?

– Всю ночь нужно бодрствовать и открытыми, не знающими сна глазами смотреть на труп, не отвращая взора и даже на мгновение не отворачиваясь. Ведь эти оборотни, приняв вид животного, стараются проникнуть, так что глаза Солнца могут обмануться. То они обращаются в птиц, то в собак, то в мышей, иногда даже в мух. Тут от чар на караульщиков нападает сон. Никто не может даже перечислить, к каким уловкам прибегают эти женщины ради своей похоти. И за эту работу полагается плата не больше, чем в четыре, шесть золотых. Да, вот ещё, чуть не забыл! В случае если наутро тело будет сдано не в целости, всё, что пропадёт, караульщик обязан возместить, отрезав от собственного лица.

Узнав всё это, я, подойдя к глашатаю, говорю:

– Полно кричать! Вот тебе – и караульщик, посмотрим, что – за цена. 

– Тысяча нуммов тебе полагается. Но послушай, малый, постарайся – это тело сына одного из важнейших граждан, от гарпий труп на совесть береги!

– Ты мне толкуешь глупости и пустяки. Перед тобой человек, которого сон не берёт, более бдительный, чем Линцей или Аргус.

Не успел я ещё кончить, как он ведёт меня к дому, ворота которого были заперты, так что он пригласил меня войти через калитку, и, отворив дверь в комнату с закрытыми окнами, указывает на матрону, закутанную в тёмные одежды. Подойдя к ней, он сказал:

– Вот пришёл человек, который не побоялся наняться в караульщики к твоему мужу.

Тут она откинула волосы, спадавшие наперёд, и, показав прекрасное, несмотря на скорбь, лицо, сказала, глядя мне в глаза:

– Смотри, прошу тебя, как можно бдительнее исполни своё дело.

– Не беспокойся, только награду соответственную приготовь.

 Она поднялась и повела меня в другую комнату. Там, введя семерых свидетелей, она поднимает рукой покровы с тела покойного, долго плачет над ним и, взывая к совести присутствующих, начинает перечислять части лица, показывая на каждую в отдельности, а кто– то заносил ее слова на таблички.

– Вот – нос в целости, глаза – не тронуты, уши – целы, губы – неприкосновенны, подбородок – в сохранности. Во всём этом вы, квириты, будьте свидетелями.

К табличкам были приложены печати, и она направилась к выходу.

А я сказал:

– Прикажи, госпожа, чтобы всё, что для моего дела требуется, приготовили мне. 

– А что?

– Лампу, побольше масла, чтобы до свету света хватило, тёплой воды, пару кувшинчиков винца, чашу да поднос с остатками ужина.

Тут она покачала головой и сказала:

– Да ты – в своём ли уме? В доме, где траур, ищешь остатков от ужина, когда у нас, который день и кухня не топится! Ты что же пировать сюда пришёл? Лучше бы ты предавался скорби и слезам под стать окружающему!