— Доброе утро, док, — хором поздоровались рыжие.

— Приветы.

Не знаю почему, но с этими бандитками я постепенно начинал вести себя всё более свободно. Да и они, видимо, приняв меня за эти пару дней в свой круг общения, даже не пробовали обращаться ко мне на вы.

Когда я закончил сервировать завтрак…

«Чувак, меньше пафоса, — передразнила шиза, — ты просто еду по тарелкам разложил».

…то пригласил девушек позавтракать с собой. Ульянка без всяких лишних движений села на кушетку и с аппетитом стала уплетать содержимое своей тарелки, аж за ушами трещало. А вот Алиса попробовала потихоньку смыться, но, увидев мой настаивающий взгляд, тоже составила нам компанию, при этом пристально и вопросительно на меня взглянув.

«Между, прочим, Штирлиц, ты припер три тарелки и вилки».

«И что с того, шиза?»

«А то, что теперь рыжая задумается не только о том, когда она успела укрыться одеялом, но и о том, откуда ты знал, что тут кроме мелкой заночевал ещё кто-то».

Аккуратно поднеся ложку с едой ко рту, она сняла первую пробу, потом недоверчиво подняла брови, попробовала ещё, и ещё.

— Неужели сам готовил? — спросила она. — Это нереально вкусно.

— А ты думаешь, наши вивисекторы такое состряпают? — улыбнулся я рыжей. Приятно, черт побери, когда тебя хвалит такая девушка, да и что-то я в их кампании за пару дней улыбаюсь больше, чем за последний год.

— А фифисектолы это фто? — пробубнила Ульянка.

— Не разговаривай с набитым ртом, — сказала Алиса, вытирая указательным пальцем струйку соуса, которая была у угла губ её младшей подруги.

Я уже хотел было дать ей салфетку, но Алиса одним ловким движением слизнула белую субстанцию с пальца.

«Вау, но лучше бы язычком прямо со щеки», — мечтательно произнес внутренний голос.

Закончив с завтраком и поблагодарив меня за всё, рыжие отправились по своим делам. Ульянка выглядела бодрой и здоровой, от отравления не осталось и следа.

А я просидел в кабинете до обеда: в принципе, лагерь хоть и большой, но торчать тут круглыми сутками в четырех стенах я не обязан. Даже более того: многие вожатые удивлялись, видя меня тут с утра до вечера. Если что случится — мне позвонят, телефон мой есть на двери, прямо под графиком, да и скорую никто не отменял, если будет совсем уж что-то из ряда вон. И я с удивлением заметил, что мне хочется куда-то сходить, проветриться, прогуляться.

Надежно закрыв кабинет на ключ, я отправился на крышу корпуса. В коридорах было пусто, большая часть отдыхающих, как и надзирающих за ними вожатых, активно баламутили воду на пляже или принимали солнечные ванны. Было такое ощущение, что как минимум половина девушек в лагере задалась целью прожариться на солнце до состояния куры гриль. Поднявшись на крышу и толкнув незапертую дверь, я попал на крышу корпуса.

Вид отсюда был что надо. Большая часть корпусов и дворов как на ладони. Сверху все казались задорно снующими туда-сюда — нет, не муравьями, высота не та — все казались юнитами какой-нибудь пошаговой стратегии, выполняющими каждый свою роль. Вот на пляже девушки играют в волейбол, даже отсюда видно знакомые рыжие макушки. Пошел бы на пляж — сейчас бы полюбовался на рыжих в купальниках, расстроился я. Вот возле спортзала Славя проводит разминку, а стоящие напротив нее девочки стараются повторять всё в точности, активно размахивая руками, ногами и другими частями тела. Блин, надо было идти туда, такие виды пропадают! Вот кто-то катается на роликах по дорожке, упс, уже не катается.

«Ох уж эти коварные бордюры, да? Понастроят где хотят!» — обрадовалась шиза, охочая до пикантных зрелищ.

Если смотреть дальше, то было видно занимающихся серфингом на море ребят из старших отрядов. Ветер дул весьма неслабо, разгоняя воду на море, и то и дело довольный счастливчик на доске, оседлав волну, ловил свою дозу адреналина и восхищенных взглядов с берега. Еще было видно верхушку обсерватории: там наверху, на площадке, сидел, потягивая пивко, завкружка астрономии, который жил по принципу настоящего астронома. Завкружка искренне считал, что этот самый принцип заключается в том, что ночью надо любоваться звездами, а днем бухать, а если ночь облачная, то и ночью — бухать.

А хорошо тут на крыше, уютно. Если притащить сюда шезлонг, то можно лежать на солнышке, вдыхать прохладный ветерок и слушать, как живет огромный веселый лагерь.

«Тебе лишь бы полежать, док, напомни, нас в детстве радиоактивный ленивец не кусал?»

Солнце светило прямо в глаза, и вдруг мое внимание привлекла большая желтая бабочка, пронесшаяся буквально под носом, красивая. Отлетев от меня буквально на несколько шагов, она начала застывать, крылья махали все медленней, медленней и вот практически остановились.

Время, опять этот странный стоп-тайм. Застывало все: девочки на пляже зависли в воздухе, пиная еле-еле ползущий мяч; волны ползли, как ленивые улитки, неся на себе серферов — лагерь замер, мир замер, оставив меня неподвижным наблюдателем его застывшего величия. Двигаться нормально я не мог, словно тело сжали тисками. Что-то в этот раз длится долговато, подумал я. Словно наяву вспомнился давешний кошмар, и огромные застывшие у самого горла клыки всколыхнули забытые, казалось, под светом солнца страхи. Если бы я мог шевелиться, если бы мог убежать тогда! Я посмотрел на бабочку и напряг все силы, пытаясь сделать хоть шаг.