Отдались на волю течения и через полчаса уже за поворотом речки выбрались на берег как раз в условленном месте.

– Идите сюда, лягухи, - позвал от кустарника голос сапёрного старшины.
– Тебе, Ференц и пионерке твоей "отлично" за минирование.

Подтянувшиеся лейтенант с ефрейтором помогли нам избавиться от ласт и обуться. Мне в сапоги, а Оле в ботинки. А потом мы побежали вдаль от реки, стараясь как можно скорее увеличить расстояние между собой и теми, кто, скорее всего, попытается нас отыскать. В форму мы переоделись спустя километра полтора и дальше уже, развернувшись цепью, как будто прочёсываем местность, пошли энергичным шагом, держа общее направление на восток. Сейчас наша задача - убежать и спрятаться.

По дороге Ольга, поскольку владела немецким, носила знаки различия фельдфебеля и единственная из нас была вооружена автоматом, играла роль командира. Изредка отдавала команды, для ответов на которые мы выучили два слова: "Яволь" и "Цубефель". Причем она объяснила, что не важно, каким из слов отвечать на любую фразу, потому что её "распоряжений" мы всё равно понять не в состоянии, а учить нас некогда. На что старшина сдержанно улыбнулся и промолчал, одним движением брови удержав лейтенанта от попытки что-то сказать. Это на случай, если окажемся неподалеку от немцев - шли-то мы открыто и легко могли нарваться на любую встречу.

Деловито, цепочкой, вышли из леса в месте, где не наблюдалось ни постов, ни патрулей, поднялись на насыпь железной дороги, прошли по ней пару сотен метров и спустились с противоположного откоса тоже в сторону леса, который и стали прочесывать, углубляясь в чащобу

Вообще-то пока следов вырубки растительности вдоль путей не наблюдается - партизанское движение не набрало силу и до начала рельсовой войны остаётся немало времени.

Следующим вероятным препятствием на нашем пути являлось то самое шоссе, при переходе через которое группа впервые попала в неприятности. К нему мы приблизились, идя оврагом, которым убегали в тот страшный день. Сегодня мы его "прочёсывали", пока не выбрались к дороге неподалеку от памятного минного поля. И обнаружили добавку к пейзажу - аккуратное немецкое кладбище с деревянными крестами и табличками.

– Шестьдесят семь, - сказала Оля, пересчитав могилы.
– Да восемь сапёров, два водителя и четыре мотоциклиста - больше восьми десятков.

– Десять фашистов за одного убитого нашего, - кивнул я.
– Большего мы пока не добились.

– Какие вы, всё-таки, идиоты, - вдруг не сдержался прислушивавшийся к нашему подсчёту старшина.
– Чтобы вырастить и обучить солдата нужно лет двадцать, а мост починят за неделю, да и всё, что погибло в том рухнувшем поезде, восполнят за короткий срок. Кроме сломавших себе шею в рухнувших вагонах. Самые болезненные потери для фашистов - живая сила. Причем, именно строевые солдаты. Как вы их, кстати, столько положили в одном месте?

– Пешую колонну стрелковой роты обстреляли продольным огнём из двух пулемётов метров с семидесяти. А в кюветы заложили мины, - ответила Оля.
– Но это была чистая случайность - вряд ли нам удастся повторить что-нибудь подобное.

– Случайно мины по обе стороны дороги. Случайно сразу два пулемёта в семидесяти метрах установлены для ведения продольного огня. А ведь не все скончавшиеся после встречи с вами остались здесь. Кто-то умер по дороге в госпиталь, кто-то на операционном столе.

– Опытный вы, товарищ старшина, - ввязался я в разговор.

– Третья война, - согласился мой собеседник.

– В Испании начинали? А потом финская?
– сочувственно проговорила Оля. Дождалась кивка и продолжила: - А разжаловали вас из-за...?
– она щёлкнула пальцем по горлу.

– Или шерше ля фам?
– предложил я иной вариант.
– Да это и не важно, - под странным взглядом собеседника срочно захотелось сдать назад.
– Научите нас, пожалуйста, выплавлять тротил из разбросанных взрывом миномётных мин. А то мы сильно поиздержались, - поспешил я увести разговор подальше от, возможно, болезненной темы.

– Совсем? Всю взрывчатку до крошки истратили?
– уточнил лейтенант.

– Есть с десяток кругленьких немецких шашек с заклеенной бумажкой дырочкой на торце.

– А ещё чему вас научить, - спокойным голосом спросил старшина.

– Нам много чего нужно, но вы ведь скоро уйдёте - понесёте генерала к нашим. Так что, давайте ограничимся пределами возможного.

***

Свинчивать с мин колпачки и разбираться, в каком положении находится взрыватель, учил нас лейтенант. Он артиллерист. Попросил называть его Володей, не сводил восхищённых глаз с Ольги и из трёх разбитых миномётов, что оставались неприбранными на разгромленной позиции в районе поля, где мы собирали мины, соорудил один. Целых или не слишком повреждённых мин, таких, какими можно было выстрелить, нашлось одиннадцать штук - мы их припрятали до случая, а из остальных, из которых можно было извлечь взрыватель, под присмотром старшины выплавили взрывчатку, нагревая их в снятом с разбитого грузовика бензобаке. Не целом, а помятом и порванном - после доработки зубилом из него вышла металлическая емкость, куда мины входили тройками. Каждый раз их опускали в холодную воду, которую потом нагревали - так безопасней. И костер вместе с ёмкостью разместили на дне ямы, чтобы не было ветра, да еще и прикрывали сверху - взрывчатка - штука нежная, твердил Антон Егорович. Он по-отечески за нас переживал, хотя лет ему, на мою оценку, немного за тридцать.

Расплавленный тол выливали по три мины в одну форму, получая бруски, в каждый из которых влепляли, пока не затвердело, половинку немецкой цилиндрической шашки. А то, сказал старшина, может и не подорваться от капсюля-детонатора. Формы сделали из дощечек, которые нашлись тут же, на поле - на них разлетелись ящики, в которых везли собранные нами мины.

Стрелять из миномёта мы выучились теоретически, хотя устанавливать его и наводить пришлось на практике и до пота. То есть до момента опускания мины в ствол всё было по-настоящему. В объёмах самого краткого интенсивного курса, естественно.