– Ладно, как скажешь.

Эдвард разворачивается и идет к другой двери – той, что по коридору дальше, слева. Открывает её, занося меня в теплую темную спальню и одним ловким щелчком включая неяркий свет.

– Давай-ка, - он аккуратно опускает меня на застеленные покрывалами простыни, погладив по волосам, - а теперь подними руки.

– Будешь раздевать меня? – хохотнув, спрашиваю, понимая, что ни секс, ни даже что-то вроде него, сейчас невозможен. Я слишком устала. Будто бы провела день не с матерью, а на какой-то тяжелой, до ужаса изматывающей работе.

– Буду, - согласно кивает Каллен, вставая и направляясь куда-то вправо, - подожди… вот она.

Уже возвращается. И, судя по шелесту, держит что-то в руках.

– Глаза можно не закрывать, - посмеивается, помогая мне натянуть вместо футболки и шорт свободную ночнушку, - я не покусаю.

– Я знаю… они сами, я не виновата.

– Ну разумеется.

Погасив основной свет, Эдвард оставляет лишь светильник на прикроватной тумбе. Садится на покрывала, подтягивая мое тонкое одеяло к самым плечам. Согревая и тем, что делает, и тем, как гладит.

– Засыпай, красавица.

– Рано засыпать… - подавляю зевок, раскрывая глаза пошире, - ты обещал поговорить…

– О чем ты хочешь говорить в двенадцать ночи?

– О Рене. Откуда ты узнал, где она?

– Не поверишь, но твоя мать живет в ста километрах от границы с Чили. Она объяснила мне, что шесть лет назад, после смерти дочери, они навсегда покинули Америку.

Я поджимаю губы, морщась.

– Это его уловки?..

– Его…

– Все, - слыша, как вздрагивает мой голос, Эдвард тут же идет на попятную, - неважно ведь, из-за чего они переехали. Главное, что переехали. И теперь здесь – совсем недалеко.

– Она была рада узнать, что я?..

– Рада? Ты шутишь? Белла, она едва ли не прыгала до потолка!

– А от меня хотела уйти…

– Уйти? – его бровь удивленно изгибается.

– Да… не поверила.

– Минутная слабость. Она слишком долго жила с мыслью, что потеряла тебя, - Каллен с такой нежностью проводит пальцами по моей щеке, что забывается сразу все плохое, что сегодня, вчера, и в принципе вообще было. Как тогда, в июле, когда он излечил меня от самой себя. Когда признался, из-за чего той французской ночью случился весь этот ужас…

«Меня это не оправдывает, Изабелла, ни в коем разе, - прошептал, перебирая мои волосы, - но тогда была годовщина пожара… я не мог пойти к Джерому в таком состоянии».

И мне полегчало. Достаточно для того, чтобы улыбнуться и поцеловать его. Конечно, к сексу мы пришли куда позже, но суть та же… и словами, и касаниями, и даже одним взглядом Эдвард способен облегчить для меня самую страшную боль.

Я люблю его больше всех на свете. Я люблю его так, как, казалось мне раньше, нельзя любить. И знаю, что чувствует он то же самое, пусть и не называет это таким «некрасивым» словом (хотя, попроси я, наверняка бы назвал, что бы ни думал). И даже если он никогда не скажет прямым текстом «я тебя люблю», я буду знать, что все неизменно. Я буду знать, что все, что он говорит, все, что он чувствует, все, что думает – пропитано этим. Эдвард прав, не обязательно кричать о чем-то настолько великом и драгоценном вслух. Отношение и поступки – вот любовь. А слова… слова, они, по своей сути, пустые…

– Нашла теперь…

– Нашла, - он соглашается, обворожительно улыбнувшись, - ну что, это все твои вопросы?

– Я её ещё увижу? – с опаской, будто он может ответить что-то ужасное, спрашиваю я.

– Разумеется. Она живет в отеле Сантьяго.

– И ждет?..

– Ждет моего звонка.

– Тот самый «Он»…

– Да, имени я не называл… пока… ты меня представишь, фиалка.

– Своего мужа? С удовольствием, - просительно протягиваю к нему руки, привлекая к себе. Целую. Нежно-нежно, любяще… хочу, чтобы он знал, что для меня на самом деле сокровище. Причем такое, какое стоит ещё поискать.

– Ну а теперь?..

– Почему ты решил… её привести? – не унимаюсь я.

– Потому что она – твоя мама, - предельно честно отвечает Эдвард, отстранившись. Свет падает на его лицо, демонстрируя ровные черты во всей их прелести. Скулы, губы, щеки, глаза, брови… и лоб, на котором, слава богу, хоть и есть отпечатки морщин, но уже не такие явные, не такие глубокие, как прежде. Не страшные. – У Джерома есть мамочка, у меня была… и у тебя должна быть. Мама – самое дорогое существо на свете.

– И папа.

– И папа, - он вздыхает, взъерошив мои волосы, - спасибо за напоминание.

– Обращайтесь…

Мы проводим пару мгновений в тишине. Спокойной, не давящей…

– Ты полежишь со мной?

– Я с тобой посплю. Джером столько пробежал по зоопарку, что вряд ли сможет открыть глаза до завтрашнего полудня.

– Представляю…

– Даже представить не можешь, - он посмеивается, поднимая одеяло и забираясь вслед за мной под него. Надо же – уже в пижаме!

– Будем спать?