– Хорошо, – Боггс сдается, - Срочно беги в отсек А210. Получи форму. У тебя 20 минут. Опоздаешь – не ждем.

Финник вмиг испаряется. Надеюсь, успеет. Мне почему-то хочется, чтобы он был рядом. На арене мы стали отличными союзниками, он хороший боец. Возможно, мы даже теперь друзья.

В ангаре нас уже ждут Плутарх и Хеймитч. Съемочная группа перетаскивает оборудование в кабину планолета под командованием Крессиды. Она порхает вокруг каких-то черных ящиков и постоянно тыкает то на один, то на другой пальцем:

– Не забудьте этот, иначе ничего не выйдет!

Рядом с трапом по стойке смирно выстроились трое солдат. Трое, четвертый – Боггс. Это так они обеспечивают мою безопасность? Даже операторов с камерами будет больше. Я нервно усмехаюсь. Боггс косится на меня с удивлением, но в ответ я лишь качаю головой.

Плутарх нетерпеливо машет рукой, подзывая нас к себе.

– Пришлось согласиться взять с собой Одэйра, - докладывает Боггс бывшему распорядителю.

– Он стабилен? – спрашивает тот.

– Вполне.

– Он станет нестабильным, если ему не позволить немного проветриться, - говорю я.

В этот самый момент в ангаре появляются Гейл и Финник, оба в военной форме. Теперь я не буду чувствовать себя такой уж беззащитной - со мной мои друзья.

– Неплохо смотришься, Китнисс, - Гейл оглядывает меня с ног до головы.

Я невольно улыбаюсь. Не могу долго злиться на Гейла. Мне не нравится та пропасть, которая начала появляться между нами. Я хочу вернуть наши прежние отношения. Гейл по-прежнему является частью меня, моей жизни. Он нужен мне.

– Китнисс, Финник, - обращается к нам Плутарх. – Для вас кое-что есть.

Он вручает Финнику трезубец - явно та самая разработка Бити, о которой он говорил на днях с такой гордостью. Уверена, оружие не такое простое, как кажется на первый взгляд.

Для меня у Плутарха нечто большее. Он помогает мне надеть защитную экипировку, также разработанную Цинной в дополнение к костюму: бронежилет, шлем, на пояс – маску для защиты от газовой атаки.

Экипировавшись, я получаю в руки футляр со своим новым модифицированным луком. Как только касаюсь корпуса, он начинает мягко вибрировать - лук активирован. Только я могу брать его в руки, стрелять из него. Это мое оружие и реагирует оно только на меня.

Тем временем Плутарх пристегивает колчан. Внутри он поделен на три отсека, в каждом из которых особые стрелы. В первом – обычные, во втором – зажигательные, в третьем – подрывные. Бити не знает, что такое «попроще». Его просили сделать лук, подходящий под мой костюм, но он решил, что просто сделать оружие черным – это слишком скучно, и добавил пару деталей.

– Раз все готовы, пора отправляться! – Плутарх дважды хлопает в ладоши, призывая всех подниматься на борт.

Я плетусь к планолету вслед за Финником, но Хеймитч хватает меня за руку и дергает в сторону.

– Когда будешь внизу, ни в коем случае не снимай его, слушай все, что я тебе говорю, - он цепляет мне микрофон и вставляет в ухо наушник. – И еще…

Ментор достает из кармана небольшую серебристую тряпочку.

Я широко распахиваю глаза и смотрю на Хеймитча, ожидая объяснений.

– Я попросил Прим. Думаю, тебе не помешает держать эту вещицу при себе, чтобы было о ком думать, в случае чего, - он делает особое ударение на последних словах.

Другими словами - «не смей ввязываться в неприятности».

Я немного цепенею, пока Хеймитч прячет жемчужину в кармашке у меня на груди, почти в том месте, где находится сердце. И только сейчас я осознаю, что отправляюсь не просто сказать на камеру пару слов на фоне пейзажей Восьмого дистрикта. На мне бронежилет, шлем. Это не шутки, не арена, где помимо тебя и твоего напарника - всего двадцать два трибута. Это поле боя, где будут сотни миротворцев, взрывы, выстрелы… Я и вправду отправляюсь на войну. Вот Хеймитч это понимает.

– Как ты узнал, что я ее сохранила? – тихо спрашиваю я.

– О, мне рассказали, как ты чуть не сломала нос одному из врачей, когда узнала, что твой костюм выкинули. А потом, когда его принесли, ты вытащила оттуда жемчужину и…

– Ясно! – резко прерываю его.

Я прекрасно помню свое состояние, когда думала, что единственную вещь, которая осталась у меня от Пита, просто взяли и выкинули вместе с рваной и полуобгоревшей формой. Когда костюм нашли, достав жемчужину, я попросила его сжечь. А потом, свернувшись калачиком на постели, прижимала к губам подарок Пита и плакала, молясь о том, чтобы он был жив.