– И за это тебе дали одиннадцать баллов? – еще больше поражается он.

– Да. Тем самым натравив на меня профи. Ведь они привыкли быть лучшими во всем, а тут я, какая-то выскочка из жалкого Двенадцатого.

– А на семьдесят пятых? – да, я разожгла в нем интерес.

– Ммм, я повесила манекен и написала на нем имя Сенеки Крейна, - отвечаю я, довольно замечая, как меняется его лицо.

– Боже, я в шоке. Я думал, что связался с приличной и тихой девочкой, а на самом деле…

– Ну, прости, сам виноват, что не разглядел, что я за фрукт, - я церемонно развожу руками в сторону.

– А Пит? – вдруг спрашивает Финник.
– Он ведь на семьдесят пятых тоже двенадцать получил.

– Так… Пит написал протрет Руты после того, как я усыпала ее тело цветами.

– Что? Ты усыпала тело Руты цветами?

Я удивленно таращусь на него, а потом вспоминаю, что он же не видел этого момента, да и я никогда ему не рассказывала.

– Да. Я спела ей, а потом украсила ее тело цветами.

– Да… Вам палец в рот не клади! – наконец произносит он после затянувшегося молчания.

Я молчу. Не знаю, что еще сказать. Замолкает и Финник. Какое-то время мы молча рассматриваем друг друга, а потом переводим взгляд на яркий город. Тишина затягивается, но ни он, ни я не знаем, о чем еще можно поговорить.

– Как ты думаешь, как они? – тихим голосом спрашивает он.

И мне не нужно спрашивать, кто такие “они”. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду Энни и Пита.

– Плохо, Финник, - так же тихо отвечаю я.

– Почему? – севшим голосом интересуется парень.

– Потому что мы здесь. И потому что они тоже знают, куда мы попадем, и что нас ждет.

Он передергивает плечами.

– И нам плохо. И не потому, что мы изранены физически и душевно, и не можем спокойно спать. Наверное, даже не потому, что мы скоро умрем. А потому что они далеко, и им плохо.

Он зажмуривается, по его щеке катится слезинка. Я смотрю вниз в надежде, что смогу сдержать свои слезы. Мне больно до такой степени, что хочется кричать. Что-то разрушается внутри меня. Невидимый барьер, служащий плотиной и скрывающий досаду и страх, тоску, грусть - все, что причиняет мне боль… Он вот-вот рухнет.

Нет, так не пойдет. Я не могу предстать завтра перед всеми с красными от слез глазами и опухшим лицом. Завтра, нет, уже сегодня показ перед распорядителями. Сегодня я покажу себя. И пусть я даже не знаю, что устрою там, я все равно справлюсь. Сегодня решится, как долго я протяну на арене, ведь моя теория, скорее всего, верна – это будет знатное зрелище. Без спонсоров я долго не протяну, а они смотрят в первую очередь на количество баллов.

Резко поднимаю голову и смотрю на напарника.

– Финник, давай спать, а? – жалобно тяну я. – У нас завтра важный день.

Он кивает и идет следом за мной к лестнице. Финник провожает меня до двери и хочет попрощаться, когда вдруг та самая плотина внутри меня рушится. Я утыкаюсь носом в широкую грудь и плачу навзрыд. Первые три секунды Финник ошарашен, а потом он обнимает меня и тащит в комнату. Правильно, запоздало понимаю я, иначе всех сейчас разбужу. Парень гладит меня по плечу, шепча что-то успокаивающее, но я его не слышу. Сейчас я пытаюсь не захлебнуться собственным отчаянием и подавить подкатывающую истерику.

– Китнисс, Китнисс, ну не плачь, пожалуйста, - растеряно бормочет Финник. – Китнисс, знаю, это глупо говорить сейчас, но все будет хорошо.

– Нет, Финник, не будет, - в перерывах между всхлипами сообщаю ему я.

– Давай немного побудем оптимистами, а? Солнышко, ну чего ты слезы льешь? – шепчет он и тут жалеет об этом – при слове “солнышко” на меня накатывает ностальгия, воспоминания о Хеймитче больно режут душу.

Еще минут пятнадцать я не могу успокоиться. Финник больше ничего не говорит, лишь поглаживая меня по плечу. Я постепенно усмиряю расшатанные нервы, глубоко дышу ртом, чтобы восстановить дыхание.

– Успокоилась? – тихо спрашивает Финник, отрывая мою голову от своей груди. Его футболка промокла насквозь от моих слез, но его, кажется, это даже не волнует. Парень помогает мне забраться в кровать, подтыкает одеяло и пристально смотрит в глаза.

– Прости, - смущенно бурчу я.

– Я понимаю. Накопилось, да? Вот прорвало, да так, что с головой захлестнуло? Бывает. И у меня тоже. Знаешь, в такие моменты действительно лучше проплакаться. Легче становится. Стало ведь?

Я киваю. Действительно, легче. Как будто кто-то взял взаймы камень, удобно устроившийся на моем сердце. Наверное, он скоро вернется, но все же сейчас я испытываю огромное облегчение. Вот бы оно продолжалось как можно дольше.