Изо всех сил листаю страницы своей памяти, но как будто кто-то прошелся по ним ластиком.

Пляж. Я, Финник, Джоанна, Бити и … Пит – обсуждаем план, как устранить Брута и Энорабию. Договариваемся. Идем к дереву, в которое ударит молния… Что потом?

Видимо, мое молчание затянулось, потому что Доктор повторяет свой вопрос.

– Мы шли к дереву, я не уверена, кажется, был взрыв. Вспышка света. Очень-очень яркая…

– Хорошо, Китнисс. Дальше?

Воспоминания уже пробудились и теперь мучают меня. Слезы подступают, жгут глаза. Я должна кому-то рассказать, я хочу с кем-то поговорить об этом.

– Я, кажется, падаю. Потом темнота. Проснулась я уже в своей спальне в моем доме в Деревне победителей. В комнате было светло и тихо. А потом раздался крик, мама кричала…

Всхлипываю, но не останавливаюсь.

– Я бежала вниз так быстро, как только могла! Я хотела ей помочь! Она была там, в гостиной, вся в крови. Ее ударили ножом. Она кричала, кричала, а потом внезапно перестала. Мама умерла.

Мне не хватает воздуха, голос дрожит. Плачу и снова молчу.

– Ты молодец, Китнисс, – подбадривает меня доктор. – Продолжай.

– Потом я услышала, как открылась входная дверь. Я ведь не думала, то есть я была там с мамой, поэтому не сразу поняла, что это Прим. Она пришла из школы. А потом… Потом Прим тоже закричала!

Я задыхаюсь от слез, но я хочу, чтобы он знал, о произошедшем.

– Я кинулась к ней, но не успела! Он стоял там. В его руке был нож. Его губы улыбались. Я обнимала ее, я просила ее не бросать меня. Мои пальцы были в крови: красной, теплой и липкой. Я умоляла его помочь мне, но только улыбался. Она тоже умерла. Моя Прим умерла у меня на руках…

Падаю лицом в подушку, и безудержные рыдания сотрясают мое тело. Не знаю, сколько это продолжается, но доктор не уходит. Когда мои рыдания затихают, он тихо спрашивает: – Кто был тот мужчина, о котором ты говоришь, Китнисс?

Поворачиваю голову в его сторону, доктор кажется размытым из-за слез, застилающих мои глаза.

Это имя – яд, растекающийся по моим венам.

– Пит.

В сотый раз пересчитываю трещины на потолке палаты.

– Тридцать шесть, тридцать семь…

Кто-то стучится в дверь и, не дожидаясь моего ответа, входит в палату. Доктор Аврелий никогда не стучится. Мне интересно, кто пришел.

– Привет, подруга! – губы гостьи складываются в ухмылку. Нахальным тоном она спрашивает: – Долго еще собираешься тут валяться?

Джоанна. Мы никогда не были подругами. Не хочу ее видеть. Пусть убирается к черту.

Ее, кажется, нисколько не беспокоит, что я не отвечаю. Она берет стул, ставит его рядом с моей кроватью и садится. Боковым зрением вижу, как она изучает мою темницу.

– Н-да… Сойка в клетке. Жалкое зрелище!

Меня задевает ее наглость. Смотрю на Джоанну в упор, надеюсь, она поймет, что ей лучше убраться отсюда подальше.

– Какой грозный взгляд! Напугала! – вместо того, чтобы уйти подобру-поздорову, она смеется. – Да шучу я, шучу – расслабься!

Мои брови грозно сходятся на переносице, и Джоанна добавляет:

– Ты же знаешь: мне бывает трудно быть дружелюбной. Впрочем, тебе тоже.

Если это была попытка извиниться, то своим уточнением она сделала только хуже.

– Что тебе надо, Джоанна? – хочу, чтобы голос звучал безразлично.

– Зашла в гости к подружке, разве нужен повод? – опять улыбается.

Я не настроена шутить. Решаю, что буду и дальше молчать.

Так мы и сидим в тишине. Я пялюсь в потолок, Джоанна смотрит на противоположную стену. Опять эта стена! Будто заколдованная… Сначала Гейл, теперь Джоанна.

Рассматриваю ее еще раз. Ничего. Просто стена.

– Уходи, – говорю я Джоанне.

Наши взгляды встречаются. Может, я все-таки псих, но, кажется, я узнаю в ней себя. Мы чем-то похожи: одинокие и слишком гордые, чтобы признать это.

Джоанна встает, идет к двери. Уже взявшись за ручку, она разворачивается и говорит:

– Он не делал этого, Китнисс.

Одной фразы хватает, чтобы снова вызвать у меня приступ. Кричу ей вслед, даже когда дверь за ней закрылась, и ее шаги удаляются по коридору.

– Я ненавижу его! Ненавижу! – бросаю подушку в стену напротив, давая выход злобе. Сворачиваюсь в клубок на кровати и продолжаю плакать.

– Ненавижу, – шепчу я, пока слезы не высыхают, и сон не забирает меня в свои объятия.