Солдаты привязывают его к столбу, закрепив руки за спиной.

Ни один мускул на его лице не дрожит.

Я невольно восхищаюсь.

Он был когда-то великим лидером, превратившимся в тирана.

Годы не пощадили его – яд медленно разъедает Сноу изнутри. Может быть, поэтому он не боится смерти? Она лишь избавит его от боли.

Напротив нас загорается огромный экран. На нем я и Китнисс. Оглядываюсь вокруг и сразу нахожу камеру, которая ведет съемку. Таких вокруг около десяти – снимают нас, Сноу, жителей…

Каждый момент должен войти в историю Освобождения Панема.

Замечаю, как Плутарх дает мне сигнал к началу выступления.

Вздыхаю и зачитываю длинную речь о том, какие злодеяния совершил Сноу, чтобы оказаться сегодня у этого столба.

Люди кричат, выражая свое согласие.

Дохожу до пункта о гибели шестидесяти семи детей из Тринадцатого дистрикта, и мой голос предательски дрожит.

Сноу смотрит на меня внимательно: он понял, что я знаю правду.

Но ничего уже не изменит происходящего.

Снова звучит гимн, и Китнисс медленным движением руки снимает с плеча лук.

Вкладывает стрелу и прицеливается.

В эту минуту Президент Сноу похож на обыкновенного старика: больного и беспомощного. Инстинкт выживания берет верх над гордостью, и он сжимается так сильно, как только позволяют ему привязанные руки.

Но это не изменит его судьбу.

Мне кажется, я слышу, как летящая стрела разрезает воздух и вонзается в сердце Сноу.

Его глаза расширяются от удивления, а на груди появляется кровь...

Через мгновение Сноу уже мертв.

Толпа неистовствует! Уши закладывает от грохота музыки и людских криков.

Больше не смотрю на того, кто был некогда великим человеком.

Смерть не к лицу ни одному существу на земле…

Китнисс стоит рядом, напряженная и отстраненная. Ее щеки бледные, а губы дрожат.

Заканчивается действие лекарства?

– Все в порядке? – шепчу я ей.

Она не отвечает, даже не поворачивает головы.

Наши лица снова крупным планом на большом экране.

Всматриваюсь в глаза Китнисс и беспокоюсь.

Я когда-то видел что-то похожее в ее взгляде… Безысходность?

Мы собирались съесть морник на своей первой Арене…

Не хочу вспоминать об этом.

Протягиваю руку, чтобы обнять ее, но внезапно Китнисс приходит в движение.

Она выхватывает свою руку из кармана, сжатую в кулак, и спешно несет ее ко рту.

На какое-то мгновение она разжимает кулак – я узнаю ягоды, лежащие на ее ладони…

Морник!

Дергаюсь вперед, желая не дать ни одной ягодке попасть ей в рот, и ощущаю резкую боль в руке.

Зубы Китнисс врезаются в мою кисть, прикрывшую отраву.

Ее глаза распахиваются от удивления, и тут же она кусает меня уже целенаправленно.

Второй рукой сгребаю ее в объятия, пытаясь рассыпать ненавистные ягоды, но Китнисс сопротивляется.

– Пожалуйста! – молит она. – Отпусти меня!

Я понимаю, что она говорит не только про то, чтобы я разжал руки, а именно отпустил ее из жизни.

В глазах Китнисс столько боли, что я на мгновение сомневаюсь: имею ли я право заставлять ее жить?

Очевидно, во мне тоже есть что-то эгоистичное, потому что я отрицательно машу головой.

– Никогда! – говорю я уверенно.

Она снова сходит с ума.

Брыкается, больно бьет меня по груди, лицу…

Замечаю, что камера все еще снимает нас, и люди внимательно наблюдают за ссорой.

К нам уже спешат люди в белых халатах, так что я тащу Китнисс к краю сцены. Почти сразу ей вкалывают ударную дозу морфлинга, и она повисает на моих руках.

– Ненавижу! – шепчет она одними губами и засыпает.

Я несу ее прочь от камер, от людей, от всего.

В палате прохладно.

Укладываю ее на кровать, а сам ложусь рядом.

От нее пахнет отчаяньем.

Зачем я удержал ее?

Жестокий эгоист: ведь понимаю, что не смогу без нее жить.

А она не сможет жить без Прим…

Я не могу быть постоянно рядом, и, если ей не удалось сегодня прекратить свою боль, она сделает это завтра, послезавтра…

В любой день.

Китнисс упорна в достижении своих целей.

И она ненавидит меня.