Шрифт:
Затем – направился к мраморному надгробию, над которым было нацарапано, что здесь покоится прах великого князя Всеволода Ярославича.
Ратибор со Ставкой, хорошо знавшие отца Мономаха, немного потоптались рядом, а затем, из деликатности, разошлись в стороны. Воевода сначала к могиле Ярослава Мудрого, у которого начинал службу, а затем – к иконе своего небесного покровителя, святого Климента, с частицей его мощей. А боярин – сразу к черноризцам, где о чем-то заговорил с отведшей его в сторонку монахиней…
На большом подсвечнике перед надгробьем горело великое множество больших и малых свечей.
«Сегодня поставили, прознав о моем приезде, или так и горят здесь всегда? – подумалось вдруг Мономаху. – А почему бы и нет? Отца всегда уважали и даже любили больше его братьев…»
Свечи радужно засияли, заиграли, превращаясь в огромный сплошной клубок.
Воспоминания охватили Мономаха. Он словно вернулся сюда на десять лет назад, когда этот Собор был переполнен людьми и в нем не гулко, а мягко, торжественно звучал голос произносившего надгробную речь епископа.
«Сей благоверный князь был с детства боголюбив, одеял бедных и убогих, воздерживался от пития и похоти…»
Мономах глубоко вдохнул, чувствуя, как мешает дышать засевший в горле комок.
За несколько месяцев до смерти отца он уже знал, что тот не жилец на земле, и хоть тот даже умер у него на руках, все равно и когда стоял тогда с зажженной погребальной свечой, и долго потом не мог поверить в то, что его нет…
Рядом в момент похорон стояли самые близкие ему люди: жена Гита, дети, Ратибор, Ставка…
Гита плакала. Ратибор, как всегда, сурово молчал. А Ставка… тот наверняка изо всех сил сдерживал себя, чтобы даже тут не продолжать уговаривать Мономаха удержать власть отца, не отдавать ее Святополку.
А как было не уступать? Святополк, хоть всего на несколько лет родился раньше Мономаха, но все же был старшим в роду. Оставить за собой стол отца значило нарушить Закон, преступить завет Ярослава – покосился Мономах на мраморное надгробие своего великого деда. И в его памяти зазвучали другие слова, произнесенные на этом Соборе:
«Он был отличаем отцом своим князем Ярославом, возлюбившим его более прочих детей и повелевшим положить сына рядом с собою…»
Нет, сделать так, как предлагали тогда многие, – означало восстановить против себя многих братьев. И самое страшное, подняли бы головы князья-изгои, вообще оставшиеся без столов. Эти готовы на все, чтобы всеми правдами и неправдами ухватить себе хоть частицу власти.
И тогда превратилась бы вся Русь в сплошную Нежатину Ниву.
А так – после нескольких лет споров и даже войн, на Руси снова хоть хрупкий, да мир и единство. Самое время собрать ее в единый кулак и…
Слезы на глазах Мономаха мгновенно высохли. Радужный клубок снова распался на горящие свечи. И он увидел стоявшую рядом сестру. Ту самую монашенку, с которой разговаривал Ставр.
– Янка? – обрадованно окликнул ее он и тут же поправился, вспомнив ее монашеский чин:
– Прости, Анна!..
Сестра подошла и степенно поклонилась брату.
Как князю.
Тот, помня, какой она непоседой была в детстве, только подивился и тоже сделал низкий поклон.
Как невесте Христовой.
– Сообщили, что приехать должен? – не зная, как и обнять-то ее теперь, смущенно шепнул Мономах.
– Да нет, сердцем почуяла! – тихо отозвалась Анна.
– Что сразу не подошла? – упрекнул ее князь.
– Не хотела тебе мешать!
– Да чем же ты можешь мне помешать, глупая?
– Как это чем? – не поняла Анна. – С батюшкой поговорить и хотя бы вон, – кивнула она на лицо брата, – вдоволь наплакаться.
Мономах утер с глаз и щек слезы и сказал:
– А я как раз вспоминал тебя сегодня. Ту ночь, когда мы из Переяславля в Киев от половцев мчались. И как ты тогда молилась. Почти всю дорогу в санях на коленях стояла! Бог, наверное, только по твоим молитвам и спас нас тогда!
– Надо же, – покачала головой Анна, – а я и не помню совсем…
– Ну так помолись тогда сегодня так, как тогда! – вдруг с жаром попросил Мономах. – То было самое их начало, а теперь нужно, чтобы наступил их самый конец! Очень прошу…
Понимаешь? Надо!
Теперь уже Анна, помня, что ее брат с детства всегда отличался сдержанностью, удивленно посмотрела на него и сказала:
– Ладно. Помолюсь. Ты только не сомневайся – услышит тебя Святополк!
Мономах быстро взглянул на сестру. Что это – действительно правду люди молвят, что его родная сестра прозорливицей стала или же… Ставка успел разболтать?