– Да, княже, Святополка Изяславича!

– Ну, и как живешь? – даже не спрашивая имени, задал вопрос князь, в намерении, получив давно известный ответ, сразу же пойти обратно, как вдруг услышал неожиданное:

– А хорошо, княже!

– Что? – приостановился Мономах. – У вас что – давно половцев не было?

– Почему? Были!

– И не голодаешь?

– Как это не голодать, все голодают. А я чем лучше?

– А что ж тогда в твоей жизни хорошего?

– Все очень просто, княже! – пожал плечами смерд и принялся объяснять. – Что плохо было, так то уж прошло, слава Богу, хоть жив остался! Что будет, то, может, еще хуже будет и живым не буду. Так что, по всему выходит, что живется мне сейчас – хорошо!

– Да ты, я погляжу, – философ! – усмехнувшись, покачал головой Мономах.

– Уж каков есть! – не зная, похвалил ли его или, наоборот, ругает таким словом князь, неопределенно ответил крестьянин.

– Каков ни есть, а такого первый раз за последнее время встречаю. Как хоть звать-то тебя?

– Очень просто – Сувор!

– А во Святом Крещении? – строго уточнил игумен.

– А – Никола!

– Видишь, Николай, в честь самого Чудотворца! А ты, прости Господи, все за языческое имя цепляешься! Да уж христианин ли ты или Перуну до сих пор в дубовых лесах поклоняешься?

Смерд, не переча, хотя лучшим ответом был большой темный крест на его широкой груди, в ответ лишь поклонился игумену, и это тоже не осталось незамеченным Мономахом.

– А скажи мне, Сувор… гм-мм… Николай, – поправился он под недовольным взглядом игумена и кивнул на робко подошедших к скирде и упавших на колени в ответ смердов. – И все ли у вас да всегда ль хорошо так живут?

– Да нет, Владимир свет Всеволодович! Не все и не всегда! Когда, не в обиду тебе будет сказано, вы, князья, столы между собой делить начинаете, то покойникам и то, пожалуй, лучше живется…

– Но-но, ты как с князем разговариваешь? – возмутился Ставр Гордятич, но Мономах жестом велел ему замолчать и вновь с интересом посмотрел на смерда – продолжай!

А тот и не думал останавливаться:

– Все мы под Богом ходим! – ответил он боярину и уже снова Мономаху продолжил: – Чужой князь верх возьмет – беда. Весь разорит, женку с детьми в рабство угонит. А его поддержишь, так свой князь не пожалеет.

– Смело говоришь! – покачал головой Мономах и выжидательно взглянул на смерда.

Но у того и на это нашлось достойное слово.

– По закону живу, по совести и отвечаю!

– Хорошо сказал!

– Потому хорошо и живу! Так что прости, если что не так, и спаси тебя, Господи, княже!

– За что благодаришь-то?

– А вот, выслушал!

– Толку-то!

– Не скажи. Все теплей на душе стало. Иной князь, тот же Святополк Изяславич, не в обиду ему будет сказано, проедет мимо, даже не заметит. Будто мы не люди, а березы или осинки вдоль дороги. И то за вырубленные деревья он с тиуна строже спросит, чем за загубленные половцами жизни!

– Не Божье это дело – смерду на великого князя голос возвышать! – не выдержав, встрял в беседу игумен. Но теперь крестьянин осмелился возразить даже ему и с вызовом спросил:

– А по-Божьему бросать православных на растерзание поганым язычникам? Пускать его на святую Русь – веси разорять да Божьи храмы жечь?

– Ну и отчаянный ты! – забывая свою всегдашнюю сдержанность, воскликнул Мономах.

Видно было, что этот смерд нравился ему все больше и больше.

– Знаю! – сдержанно усмехнулся тот.

– Да, от старости и скромности ты, я вижу, не помрешь! – кивнул ему князь. – И откуда же тебе это ведомо?

– А ты сам мне это однажды сказал, отчего и осмеливаюсь величать тебя не как смерд, а как дружинник!

– Я? Когда? Где?!

– А в той печальной битве, когда едва не погибли все наши, да и сам ты едва уцелел – на Стугне… Мы ведь тогда, княже, совсем рядом с тобой против поганых бились.

Лицо Мономаха внезапно помрачнело. Но он быстро взял себя в руки и вдруг с неожиданной живостью спросил:

– А вот скажи мне, Сувор-Николай. А пошел бы ты снова со мной на поганых в поход?

– Прямо сейчас? – ахнул смерд.

Мономах оглянулся на Ратибора, на боярина и улыбнулся:

– Ну, почему прямо сейчас? Скажем, в конце…

– Лета?! – с готовностью обрадовался смерд.

– Зачем так долго ждать? Этого месяца!

Теперь уже крестьянин растерянно оглянулся на поле, на свою весь, на людей…

– Но ведь пахота… сев на носу… А… была-не была… пошли! – решительно махнул он рукой.