По обеим сторонам дороги росли могучие деревья. Помнили они, наверное, как он, совсем еще мальчишкой, вместе с отцом, матерью и насмерть перепуганной сестрой Янкой да вот Ставкой и ближайшим окружением, убегал от их первого набега в Киев…

Сколько же ему лет-то тогда было?

Мономах на мгновение задумался, шевеля губами, – восемь!

Детская память – что быстрая река с островами да каменистыми порогами. Многое уплывает безвозвратно. Но то, что озарит ее, словно вспышкой молнии, или обо что поранишься – остается в ней навсегда!

Много радостного и приятного было для него в детстве и юности. Чтение книг на половине дома отца, который, на изумление всем, знал пять языков и много чего мог рассказать интересного… игры и пение на материнской половине, где все было обставлено на греческий манер, потому что она была дочерью самого византийского императора…

Но, к сожалению, самым ярким впечатлением детства осталось неприятное – половцы.

Ни когда его, по древнему обряду, в три года сажали на коня, ни первое занятие в школе, ни даже радостная весть о том, что в тринадцать лет он стал ростово-суздальским князем, – не могли затмить тех страшных воспоминаний.

Темные фигурки половцев, в мохнатых шапках, на низких лошадях под стенами родного города… Чудом спасшаяся от них, за едва успевшими захлопнуться воротами, дружина отца… Чужие длинные стрелы, летящие в город одна за другой… И наконец, вот эта самая дорога, по которой он ехал сейчас…

И которая теперь во многом должна была решить будущую судьбу Руси…

Ехали торопясь, поэтому остановки были не часты.

Первый раз остановились, чтобы пообедать.

Нашли большую чистую поляну.

Слуги расстелили прямо на снегу ковер, положили на него скатерть и попотчевали князя с воеводой, боярином и игуменом – по-дорожному просто, но сытно. Дружинники, расположившись чуть поодаль, ели то же, что и их князь. Некоторые из них даже не слазили со своих коней.

Поели, попили…

И вновь за маленьким слюдяным оконцем потянулась многострадальная Переяславльская земля. Как щит, лежала она между Степью и Русью, принимая на себя первые, самые страшные удары половцев. И потому то тут, то там виднелись следы пепелищ, развалины и вновь оживающие веси…

Изредка Мономах приказывал возничему остановиться и накоротке беседовал с жителями этих, чудом уцелевших деревень.

Несмотря на стать Ставки Гордятича и почтенный возраст Ратибора, обоих одетых куда богаче, чем князь, Мономаха все узнавали сразу. И, обращаясь только к нему, отвечая с поклонами на его вопросы, смиренно говорили:

– Да, были половцы, но, слава Богу, ушли!

– Надолго ли? К осени жди опять…

– И так, почитай, каждый год…

– Не успеешь отстроиться, новый набег…

– Ох, жизнь пошла – на родной земле, словно звери по норам, прячемся…

Светло-голубые глаза Мономаха темнели. Молча он выслушивал смердов и так же молча, жестом приказывал возничему продолжать путь.

А что он мог сказать, чем обнадежить своих подданных, не зная сам, чем закончится его разговор со Святополком?

Особенно запомнилась ему молодая печальная женщина, сидевшая на краю проехавших мимо саней. На ее руках сидел ребенок, который показывал пальцем на возок и о чем-то спрашивал.

О чем он мог спросить и что, интересно, могла ответить ему мать, если даже он сам, их князь, не знал, какая судьба ждет их даже в самое близкое время?..

Наконец переяславльская земля закончилась и началась киевская – пошли владения великого князя.

Видно было по всему, что в этот год половец успел похозяйничать и тут.

Увидев на краю поля грузившего сеном повозку смерда, могучего, едва ли не как его Ставр, Мономах опять приказал остановиться и, осматриваясь хозяйским взглядом по сторонам, медленно пошел к нему.

Игумен с Ратибором, тоже решив размять ноги, направились следом.

И хоть Ставр Гордятич на коне успел обогнать князя, чтобы грозно предупредить смерда, чтобы тот ведал, с кем ему предстоит беседовать, тот степенно отложил огромные деревянные вилы, стянул с головы треух и, словно не замечая боярина, сам сделал несколько шагов навстречу Мономаху и земно поклонился ему.

– Будь здрав и счастлив на долгие годы, князь Владимир Всеволодович!

– Будь здрав и ты! – отозвался Мономах. – Великого князя смерд?