Зато вот он передо мной, отмеченный орденами-медалями, самый настоящий ветеран труда мокрых дел, и никто его убийцей не именует. Эсэсовцы, они тоже оправдывались: мы выполняли свой долг, но на такие слова почему-то никто не обращал внимания, расстрел или петля — как кому повезет. Решетняк тоже выполнял свой долг. Я бы сказал, с честью. Но на его кристально чистую служебную репутацию не упадет и гипотетическая тень от виселицы. На том стоим, ничего удивительного, все уже было в этом мире, как говаривал любимый философ эсэсовцев, только имена и даты другие.

Аленушка доверчиво прижалась к плечу сослуживца дедушки, которому идет белый халат. Их, кроме врачей, мясники носят. Решетняк, полоснув по мне все еще острыми, хотя и слегка выцветшими глазами, глухо сказал:

— Спасибо вам.

— Ну что вы, — пожимаю плечами.

— Не скажите, — отозвался Решетняк на подобное скромное признание заслуг перед отечественной медициной. — В настоящее время такое встречается нечасто. Это когда-то... Меня зовут Клим Николаевич.

Я пожал его длань и убедился: тоскующий об ушедших временах директор стальной рукой многое бы еще мог сделать на благо родины, если бы они вернулись. Ничего, когда предположение Рябова подтвердится, так он и сегодня находится при деле. Старом деле. Их кадры по-прежнему решают если не все, то очень многое. Вот отчего у пресловутого народа такая счастливая жизнь, а мне сейчас больше всего хочется вымыть руки.

Вместо того, чтобы решать проблемы личной гигиены, бодро высказываю предположение:

— Дай Бог, у Филиппа Евсеевича все будет хорошо.

— Дай Бог, — активно поддержал меня Решетняк, а Аленушка беззвучно заплакала.

Нет и тени сомнения, что пошатнувшееся здоровье ветерана пойдет на поправку. Он окружен такой заботой и вниманием, какие не снились бы первому секретарю райкома Косятина перед выпиской на тот свет. Зато впору тревожиться о хорошем самочувствии местных врачей. Еще бы, пройдет пару дней, Филя оклемается и при таком-то бережном отношении к своей персоне начнет лежа в койке разводить мемуары с удвоенной энергией. Какая нервная система в состоянии выдержать монотонные рассказы Чекушина — ума не приложу, а значит, пока весьма довольным появлением в стенах больницы хорошего клиента нянечкам-сиделкам предстоят серьезные испытания. Они же, бедненькие, станут утки к своим ушам прикладывать или, того глядишь, не выдержат и запузырят Чекушину клизму в рот, пусть даже главврач этой процедуры не прописывал.

Топтун, не расставшись со стремлением заработать на обратном рейсе, терпеливо ждал меня на заснеженном крыльце.

— Назад доставить? — с надеждой спросил он.

— Да я, может, пешочком пройдусь... — говорю неуверенным тоном, и на его интеллектуальное чело набежала толпа морщин.

Представляю себе эту картину. Иду по Косятину, а следом движется хвост на «Москвиче». Картинка, достойная передачи «Розыгрыш», жаль только к съемочной площадке мне соваться не след.

— Да нет, как же так? Садитесь, — пришел сам себе на помощь топтун. — Я вас назад доставлю.

Конечно, можно было бы отказаться, ждать, пока топтун рухнет на колени и взмолится, чтобы я оказал ему такую честь. Прав Рябов, характер у меня ангельский. Придется соглашаться. Нечего на служивом злость срывать из-за подонка Решетняка. Если бы не он, я бы погоревал с Аленушкой у постели дедушки, а затем отвез бы ее в отель, утешил от всей души. Я ведь никогда не оставлял людей в беде, всегда старался им помочь, а тут паскуда-директор взял и сорвал очередную благотворительную акцию.

— Мир не без добрых людей, — вместо исключительно голословной благодарности наконец-то отвечаю топтуну и открываю дверь машины. В самом деле, не могу же я позволить майору Саенко считать топтуна еще дурнее, чем он есть на самом деле.

Следователь прокуратуры Маркушевский, советник этой трахающей саму себя юстиции, напоминал грозным видом забракованную воблу в экспортном исполнении. Трухлявый мужичонка в предчувствии неминуемой пенсии вцепился в меня с яростью издыхающего от бескормицы терьера. Глядя на него, мне больше хотелось, вместо чистосердечных показаний, дать советнику хороший шмат сала на буханке черного хлеба. Или добрый шелобан, чтобы Маркушевский наконец попал туда, где можно найти ответы на все вопросы бренного бытия.

Вместо этого приходилось терпеливо отвечать на подковыристые вопросы труженика прокуратуры. Откровенно говоря, примочки, которыми он пользовался, могли бы подействовать на выпускника церковноприходской школы. Однако Маркушевский наверняка считал себя тонким психологом, и на глазах допрашиваемого выстроил мрачную картину повального бандитизма в Косятине, возникшую самым естественным образом после моего появления в городке.

Но вот что интересно: несмотря на хитроумные петли, рассчитанные на обкурившегося планом шизофреника, следователя больше интересовал инцидент в «Эльдорадо», чем скоропостижная смерть Будяка. Правда, засушенный конспиратор заставлял меня рисовать какие-то схемы места кровавого преступления, монотонно вставляя ржавым голосом пять копеек в творческий процесс.

Я понимал: эти чертежи сейчас столь остро необходимы следствию, как противогаз уже зарытому Будяку, но тем не менее старался, как в телепередаче «От всего сердца», хотя «Розыгрыш» мне нравится гораздо больше. Чуть ли не высунув язык от усердия, я корябал план своего номера левой рукой с таким напряженным видом, какой вряд ли напускал на себя Микеланджело во время росписи капеллы. Маркушевский нахваливал мои графические упражнения, попутно, как бы невзначай, выясняя: как меня, тихого мирного человека, потянуло сотворить в «Эльдорадо» до тех пор непривычную для Косятина дегустацию бутылкой по голове?