Когда Гриша шел к сараю, думал: вот сейчас ребята встретят усмешками, а тезка, тот непременно съязвит: что, мол, хлызда, пришел? Поэтому Гриша-старший приготовился к обороне, припас, что надо ответить.

Но встретили куда хуже. Никто не поднял головы, никто не обратил на него внимания. Пыхтя, прошел рядом с ворохом веток Гриша-младший, зыркнул из-под козырька шапки злым глазом, отвернулся. «Изменник!» — кольнуло презрительное слово, и так противно стало на душе, что Гриша-старший готов был закричать во все горло: «Никакой я не изменник, я просто устал, просто все надоело!» Но он не крикнул: не хватило смелости. Ведь слова его означали бы признание вины перед ребятами, а в чем он, собственно, виноват? Ну, не пошел — и все. Разве он сам себе не хозяин? Можно ведь сказать: хочу или не хочу! Сами все уши пропели на собраниях о самостоятельности, принципиальности.

Вот он и сказал принципиально: не пойду! А тут еще всякие обзываются…

«Буду стоять, — решил Гриша. — Сами поклонятся!»

Но ребята не «поклонились». Снова ушли на Цепёл и снова принесли рябину. Чего они хотят? Пришел ведь, стоит, ждет, а они будто ослепли!

— Давай помогу, — не вытерпел Гриша и подхватил ветки у Миши Калача.

— Не трош-шь! — прошипел Миша и решительно оттолкнул его локтем.

Ну, это уж слишком! Не помня себя, Гриша рванул ветки из рук Миши, да так сильно, что тот растянулся на земле.

Ребята в один миг тесно обступили Гришу. Сейчас они все смотрели на него. Но как смотрели! Насупленные брови, прищуренные взгляды не предвещали ничего хорошего. Гриша испуганно озирался. Нет, он не боялся возможной потасовки — это было бы легче — испугался той отчужденности, того презрения, какое било из всех глаз.

И вдруг он остро почувствовал свою отторгнутость от ребят, всеобщее неуважение к себе, одиночество.

Что-то защекотала в носу, зажгло веки. И если еще минутой раньше он мог удержаться от томившего его объяснения, то теперь уже с плачем кричал:

— Не предатель я! Я пришел работать!

Нина подошла к Грише вплотную.

— Не предатель, говоришь? А кто остался дома?

— Но я же пришел! Вот видите, стою! Я с вами буду, все время с вами!

Нина посмотрела на ребят, как бы спрашивая, что же делать? А они все потупились. Неловко, в молчании переминались с ноги на ногу: вроде бы уж сами виноваты, что так все получилось.

Разрядку внес Витя Пенкин:

— Пойдемте работать, — сказал просто и спокойно, как будто и на самом деле ничего особенного не произошло.

И опять все зашумели, пуще прежнего заторопились, словно бы наверстывая вынужденную остановку. И вообще как-то легче стало, будто бы у каждого с плеч свалился тяжелый камень, послышались оживленные возгласы, шутки. Нина, растаскивавшая по загону ветки, как ни в чем не бывало крикнула Грише-старшему:

— Ну-ка, убери с дороги вон ту жердь, да живей к ребятам!

Гриша с непривычным для него проворством отволок жердь дальше, чем следовало, мимоходом помог кому-то разогнать сгрудившихся возле одной кучи веток телят, легко перемахнул прясла, побежал к Цепёлу.

И здесь никто ни в чем его не упрекнул. И Гриша-младший промолчал. Лишь спустя немного, когда они вместе принесли в загон по охапке рябины и остались, бросая ветки в кучу, с глазу на глаз, Гриша-младший поддернул длинные рукава, со значением швыркнул носом и картаво предложил:

— Мир, что ли? Держи петушка… — и протянул свою мокрую ладонь.

Вечером Василий Терентьевич не вернулся. В избушке никто не спал. Отдельно для Василия Терентьевича Наташа сварила в котелке кашу и положила в нее три ложки масла. И чай вскипел, тоже отдельно для учителя. А его не было.

— Может, ночевать остался у геологов? — неуверенно сказал Миша Калач, присаживаясь рядом с Витей.

— Не останется он, — возразила Нина. — Хоть как, а все равно пойдет, потому что беспокоится за нас и за телушек.

…Вяло переговариваясь, ребята занимаются всяк своим делом. Нина чинит фуфайку, Наташа, как бы между прочим, старательно накручивает на пальцы волосы. Петя, сидя на полу, мастерит на медведя рогатину. Он видел раз такую заржавевшую штуковину на чердаке дома деда Силантия…

Сначала Петя выстругал крепкое березовое древко, а теперь ремешками и веревочками от рюкзаков привязывает на его конец остро отточенный нож — тот самый, который заметила днем в руках у Пети Наташа.

Она опять обратила внимание на Петину работу, подсела к нему.

— Интересно, что же ты собираешься делать с этим оружием?

Насмешливые искорки поблескивают в Наташиных глазах, и всем ясно: Наташа опять начнет сейчас «допекать» не умеющего отвечать на шутки Петю.

А Петя вдруг нашелся и осадил Наташу: